— Да, — уныло согласилась Марго, — и я примерно так рассуждала. Но у нас нет никаких зацепок. А из ничего нельзя расследовать ничего. И вдруг это вообще не люди?

— На что ты намекаешь? На природные явления, некую стихию? Что ты имеешь в виду?

— Ну, не знаю, — Марго вдруг почувствовала себя полной дурой, — излучения, бактерии, вирусы… или вещества в воде, в атмосфере…

— Это несерьезно. Существуют наркотические вещества, часто приводящие к суицидным попыткам — ЛСД, например… Но регламентировать способ, это уж слишком. Да и люди, ты сама говорила, настолько разные… нет, это нереально. За этим кроется человеческая воля, и очень опасная.

— Но все-таки, — заупрямилась Марго, — если мы имеем дело с однообразным систематическим проявлением, можно ли отличить природное явление от человеческой воли?

— Только по наличию обратной связи. Природное явление не будет реагировать на твои действия, а человек отреагирует.

— Ты меня утешил, — хмыкнула она, — это вдохновляет.

— Да куда же ты денешься? Люди гибнут, и ты не сможешь сидеть сложа руки, уж настолько-то я тебя знаю.

— Но я даже не представляю, с чего тут можно начать.

— Хотя бы с того, что факты должны стать достоянием… ну, если не общим, во избежание паники, то по крайней мере науки и систем безопасности на государственном уровне. Неужто не понимаешь, насколько это опасно? А если ОНО вдруг начнет развиваться и трансформироваться? Даже подумать страшно.

— Достоянием… — Марго безнадежно махнула рукой. — Ты не представляешь, сколько диких и странных дел похоронено в наших архивах. Правовая система отторгает все необъяснимое, и если подумать, так оно в общем и правильно. И сейчас мое начальство, наоборот, делает вид, что это нас не касается.

— Начальство… подумаешь. Тебе строптивости не занимать. Впрочем, можем вместе помозговать, только потом… А сейчас обращаю твое внимание на два парадоксальных факта: во-первых, у нас кончилась выпивка, а во-вторых, скоро рассвет.

Словно в подтверждение его слов, в кустах пиликнула какая-то птаха, и Марго подумала, как хорошо сейчас будет свернуться в постели калачиком.

— Ладно, — сонно кивнула она, — отложим до завтра.

Порешили на том, что сейчас Платон отправится вместе с сыном, проводит его в плавание, потом вернется в деревню, и к концу отпуска Марго устроит свои дела так, чтобы погостить у нее в Петербурге и оказать ей моральную и мозговую поддержку. Но судьба рассудила иначе.

Сначала все шло по плану. Марго вручила им ключи от своей городской квартиры, и они отбыли, выпив с ней на прощанье шампанского, с подтекстом «счастливого плавания». Оставшись одна, Марго с усердием копалась в огороде и хлопотала по дому, в меру способностей наводя в нем уют. Но в условленное время Платон не появился, хотя учебный корабль ушел в рейс точно в срок — Марго отследила репортаж об этом по радио. А через неделю пришла телеграмма: «Приезжай».

Дверь ее квартиры только после второго настойчивого звонка открыл человек, которого она сперва не узнала — это был Платон, только постаревший лет на пятнадцать, седой, небритый и пьяный.

Марго мгновенно догадалась, что случилось несчастье, но подробности выясняла в течение трех дней. Мысли его были сбивчивы, а речь — бессвязна, но Марго не пыталась стимулировать последовательность изложения, чтобы избавить его от детального восстановления пережитого ужаса.

По разрозненным фактам схема эпизода получалась предельно простая. Они прожили спокойно несколько дней, ходили в кино, посещали музеи и один раз прокатились за город, в Петергоф, поглядеть на фонтаны. Раза два на Олега накатывали беспричинное беспокойство и возбуждение, но Платон посчитал их предотъездными эмоциональными всплесками. Накануне отплытия курсантам было предписано прибыть на борт судна к двадцати-ноль-ноль, и в три часа дня, пока отец сооружал дома некое подобие прощального обеда, Олег вышел купить какие-то мелочи, вроде расчески и зубной пасты. Полчаса на это было более чем достаточно, и когда он к четырем не вернулся, Платон настолько встревожился, что выглядывал несколько раз в окно и на лестницу, и как только позволили кулинарные обстоятельства, в половине пятого выключил духовку и пошел искать сына.

Далеко ходить не пришлось: внизу у подъезда уже суетилась милиция и стояла «скорая помощь». Их вызвала дворничиха, сначала решившая, что в закуток под лестницей забрался поспать пьяный, и тут же наткнувшаяся на лужу крови. Его отвезли в реанимацию, но врачам ничего не удалось сделать.

— Тебе повезло, что не в квартире, а под лестницей… Как бы ты потом здесь жила? — пробормотал Платон с мрачной усмешкой, перешедшей в болезненную гримасу, и Марго в его словах померещился скрытый упрек.

— Если бы я вышел на полчаса раньше, кровотечение можно было остановить… если бы на полчаса раньше, можно было успеть… если бы на полчаса раньше… — у него появилась привычка произносить по нескольку раз подряд одни и те же фразы, словно он не понимал их смысла, и при этом слегка раскачиваться вперед-назад, как китайский болванчик.

Орудие самоубийства, складной нож со многими лезвиями, лежало на подоконнике, и Марго машинально отметила его присутствие здесь как недопустимый промах милиции.