И уже приближалась пехота на подручных средствах передвижения.

Вите хотелось побежать в город, пальнуть по защитникам из вороненого автомата ППС, но сержант приказал ему заступить на ответственный трехсменный пост и сам отвел его в домик штаба к белой двери с оторванной ручкой. Витя сменил солдата с угрюмым лицом.

– Тут будешь стоять. Тут две бабы. Немки. Никого не пускать. Хоть кто будь. Ясно? Проводишь их куда скажут. Кухен - кухня. Клозет или аборт сортир. И никаких разговоров. И чтобы возле них никого! Понял, или дополнительно разъяснить?

Сержантово лицо не содержало ничего ободряющего, кроме слов матерного содержания. Витя кивнул головой, и прекрасное волнение от близости фронта и своей причастности к прорыву покинуло его грудь, уступив место смятению и обиде.

К посту подходили солдаты с колодками на груди, с пистолетами и кинжалами на животе, и гранатами по всему поясу. В лихо заломленных пилотках. Говорили ему:

– Привет, Матросов. Закрыл амбразуру.

Сволочи. Даже хуже сволочей. Витя краснел, поджимал живот, словно ждал удара. Отворачивался. Подбородок его дрожал. Они были как фашисты они ремни из него резали.

Пробегали связистки с затянутыми талиями. Девушкам гимнастерки идут, у них в гимнастерках сильно груди торчат. Проходили пожилые офицеры и старшины из технического и огневого снабжения. Эти сами отворачивались от него, стыдясь чего-то более стыдного, чем он пока понимал.

Может, Витя и пообвыкся бы, может, и понял бы значение своего поста, но тут, как на грех, в помещение вломились два шофера и прямо к нему.

– Где тут бабы?

Витя заледенел.

– Нету тут, - сказал, разрывая онемевшие голосовые связки.

Дверь за его спиной отворилась, и, черт бы их задавил, вышли две немки: одна постарше, другая молоденькая.

– Кюхен, - сказали они строго.

Витя покраснел, пожелтел, посинел от прихлынувшего к лицу стыда.

– Вперед, арш!
– сказал он грубо и хрипло.
– Расступись, говорю!

– Сука!
– удивленно пробормотали шоферы.
– Жалко тебе?

– Не приказано!
– крикнул Витя.

Немки в кухне принялись варить кашу. Старшая сунула Вите кастрюльку, чтобы подержал. Витя кастрюльку ту взял, подержал немножко, затрясся и грохнул ее об пол.

– Официр!
– закричала немка.

Он наставил на нее автомат.

– Я на посту. Я часовой и нихт кастрюлька! Их бин вам не прислуга.

Немка погрозила ему кулаком. Ее белые губы пробормотали что-то обидное. Шоферы, просунувшись в кухню, скалились.

– Сержанта вызову!
– закричал Витя истошным криком. Шоферы пропали из его глаз, растворившись в слезах. Витя глаза вытер - шоферы появились снова. Краснорожие от смеха. От них воняло бензином и табаком.

– Бедняга, - сказали они и смылись.

Харч на столе был поразительный, как на рекламе дорогого ресторана. Вин и наливок много.

Настины братья сняли пиджаки. Сидели развалясь. Настины золовки полулежали. В улыбках, в красоте сервизов, в аромате дыма чувствовался во всем достаток.

Настин отец, Олег Данилович, был угрюм. Он любил Настю и не радовался ее замужеству. Крупная голова, короткая челка делали его похожим на Хемингуэя. Лауреатская медаль - скромно - на сером модном пиджаке. Золотистые обои. Импортные.

У него было два спецпиджака: один на День Победы, в орденах и медалях, тяжелый, как набор амбарных гирь. Другой - по высшему разряду интеллигентный, с одной медалькой.

Олег Данилович относился к Виктору Ивановичу снисходительно, как старший. Он считал его и Вениамина Шарпа придурковатыми, но доверял. Делился мыслями.

"Критика - это современный способ жить. Для дураков, ребята. Плюйте на все, нужно чаще расшлаковываться. И нечего считать себя венцом творения. И человек, и паук всего лишь форма существования белков. Я бы, ребята, застрелился - имею наган. Но хочется досмотреть это кино до конца. А вдруг Чапаев выплывет..."

"Из всей моей родни я признаю отца и вас с дядей Веней, - говорит Настя.
– Я хочу родить Сережу".

А Сережа шагнул в пустоту, отстреливаясь. Последнее, что он видел, было синее море и белые птицы. Белые птицы и белые облака. Белые птицы падают в море. И, не долетая до воды, превращаются в черные тени...

Шарп натанцевался. Пришел.

– Славяне, - сказал, - с нервами стало плохо. Если человек кричит на продавщицу, хоть она того и заслуживает, - стало быть, у человека уже нету точки опоры.

А какая-то женщина размером с кабинетный рояль, прислоненный к стене, говорит Шарпу: