Работать и существовать вдвоем многие годы довольно сложно. Недаром, очевидно, так долго проверяют космонавтов на совместимость перед полетом, недаром распадалось столько дуэтов на сцене и в жизни. Мы пока держимся. Почему? Очень разные! Как только накапливает-ся взаимное раздражение, тут же возникает неожиданная разрядка, чаще всего из-за удачной шутки, а также сложилась негласно внутренняя субординация нашего "коллектива", которую Державин формулирует так: "Я парторг и артист, а Ширвиндт худрук и директор".

Один атрибут у Державина, в силу обстоятельств, от него не зависящих, отпал, и он остался только артистом, но артистом замечательным. Кроме Михаила Михайловича я работал на эстраде с Андреем Мироновым. Предательства здесь не было, ибо, как известно, театральные актеры работают на эстраде урывками, между спектаклями, а Державин всегда был, есть и будет одним из самых репертуарных актеров театра. Злой, но вполне замечательный Валентин Гафт, сочинивший много точных стихотворных гадостей в наш адрес, писал:

Державин Ширвиндта заметил,

Благословил, но в гроб не лег,

Им равных не было в дуэте...

Дальше - хамство:

Ушел Державин в "Кабачок",

Но Ширвиндт пережил разлуку.

Ему Миронов протянул

Свою "брильянтовую руку".

Часто на творческих вечерах, когда и Державин и Миронов были на основной сцене, я делил площадку с А.Д.Папановым. Мы не играли с ним вместе - мы сосуществовали: отделение - он, отделение - я. Всегда поражался и поражаюсь до сих пор какой-то прямо-таки "звериной" отдаче Папанова на сцене. Маленький, занюханный провинциальный клубик, сцена Дворца съездов одна и та же запредельная мощь и стопроцентное "отоваривание" зрителя.

Мне всегда было страшно трогательно слушать, с чем бы он ни выступал, будь то пушкинс-кий "Медный всадник", монолог Городничего или блестящий шедевр - музыкальный монолог полотера Дома писателей из пьесы Дыховичного, Слободского, Масса и Червинского "Гурий Львович Синичкин", где он, в полном гриме Льва Николаевича Толстого, с босыми ногами (сделанными по личному папановскому эскизу, с пятнами половой мастики на ступнях, с огромными "рабочими" пальцами), заканчивал свое отделение неприхотливым стишком:

Не знаю, сколько жить еще осталось,

Но уверяю вас, мои друзья,

Усталость можно отложить на старость,

Любовь на старость отложить нельзя.

Он вкладывал в это четверостишие какой-то тройной, одному ему понятный смысл, как будто знал, что жить осталось недолго и надо успеть отдать всю свою огромную любовь к сцене зрителю.

Одним из самых мощных атрибутов культурной жизни "застоя" были правительственные концерты. Попасть на сцену Большого театра, а в дальнейшем Дворца съездов была огромная честь и жуткая ответственность. Страшная голгофа как для участников концерта, так и для организаторов был выбор репертуара, его редактирование и цензурирование... Самый большой ужас подстерегал так называемых "разговорников", ибо если "Аппассионату" и "Умирающего лебедя" прослушивали и просматривали по нескольку раз, дабы не проникла туда неожиданная крамола, то уж актерское словоизвержение на сцене после пленума ЦК таило огромную и роковую опасность. Текст гулял из МК в ЦК, в Управление культуры, оттуда в Министерство культуры, опять к авторам, опять в ЦК, и так до бесконечности, ибо ни один из отвечающих за концерт чиновников, начиная с вечных "правительственных" режиссеров Туманова, Ансимова и Шароева и кончая зав. отделом ЦК Шауро, не мог, не в силах был сказать окончательное "да", а нести миниатюру на просмотр к Брежневу не полагалось.

Но обязательно в концерте должен был быть "юмористический отсек". Добрый, оптимисти-ческий, позитивный, никого не задевающий. Волнения с текстом продолжались до последней секунды, на каждой репетиции что-то убиралось и какое-то слово заменялось. А репетиций этих была масса, и волнений, естественно, столько же. Поэтому речевики с черной завистью смотрели на лежащий на полу в предкулисье Ансамбль песни и пляски Советской Армии, который был уже проверен раз и навсегда с "Песней о Родине". Они привычно лежали группами по четыре на полу и ждали сигнала: "Ансамбль Армии, на сцену", чтобы гаркнуть: "Партия... это!.."

Я долгое время не понимал, зачем у каждого певца ансамбля, находящегося за кулисами, были полурасстегнуты штаны и из них на белой тесемочке болтался небольшой матерчатый мешочек, подобно тем, в которых дети оставляют свою сменную обувь на вешалке в школах. Только однажды я понял назначение этого атрибута. Дело в том, что, лежа и сидя на полу в течение изнурительного репетиционного дня с тремя-четырьмя прогонами концерта, славные воины-певцы резались в домино (неудобно, говоря о правительственном концерте, употребить словосочетание "забивали козла"). К моменту команды по радио: "Александровцы, на сцену" - партия (домино), как правило, была на середине розыгрыша, и, чтобы не возобновлять игру заново и не начинать расстановку костяшек на полу, певцы смахивали свои костяшки в мешочек, засовывали в штаны и, гремя домино, бежали на сцену, врубали "Партия", а затем ложились снова и, расстегнув ширинки, продолжали увлекательную игру до следующего призыва к творчеству.

Для пущей наглядности хочу показать тебе, Боря, текст одного их моих правительственных опусов в исполнении известных тебе и любимых нами артистов.

Миронов. Позвольте мне с точки зрения Театра сатиры...

Ширвиндт. С сатирой рано еще!..

Миронов. В связи с этим я бы хотел как представитель Театра сатиры...

Ширвиндт. Куда вы торопитесь? Придет время, вас вызовут! Москва всегда рада предоставить свои сцены и экраны нашему многонациональному искусству. В связи с этим актерам часто приходится преодолевать языковой барьер. И очень радостно, что сегодня среди нас присутствуют актеры-полиглоты, которые за свою творческую жизнь сыграли представите-лей всех национальностей нашей Родины. Народные артисты РСФСР Владимир Этуш и Армен Джигарханян, к микрофону! Вам дается контрольная фраза: "Добро пожаловать в Москву!" Азербайджан!