– Куда вы его дели? Что вы с ним сделали? Я вас спрашиваю!

– Валентин?
– глупо переспросил я.
– Что Валентин? Ах, этот... В ванной, наверное. Туда пошел. А почему...

Нет его в ванной, я смотрела. И нигде нет.

– Ну так, значит, ушел.

– Голый, да?
– от негодования ее тело студенисто заколыхалось.
– Вот же его одежда (она ткнула пальцем куда-то в угол). Вот брючки, вот пиджачок. Вот остальное из нижнего. Что ж он, без одежды, что ли, на такой холод?

– Мама, - сказала Вера.
– Ну что вы говорите такое? Ну куда он мог деться, ваш Валентин? Вы, наверное, плохо смотрели, я сейчас сама погляжу.

Но я ее не пустил. Я только крепче обнял ее за плечи. Я сам пока не понимал почему, я только знал стопроцентно - Веру сейчас никуда нельзя отпускать. И я отчеканил, придав голосу необходимую категоричность:

– Вера никуда не пойдет. Пускай кто-нибудь другой посмотрит. Вот хотя бы Влад Яныч.

Влад Яныч с готовностью кивнул.

– Да-да, конечно, я сейчас посмотрю.

Под прожигающим взглядом И.В. он засеменил к выходу, бочком, осторожненько, протиснулся мимо нее. Я услышал, как открылась и тут же закрылась дверь ванной. Как он выключил воду.

Нависло молчание.

– Ну?!
– грозно спросила И.В.
– Что там?

Никто не ответил.

– Да что ж это такое?
– сказала Вера, прижимаясь ко мне.
– Что они, нарочно меня пугают?

– Ну что там, Влад Янович?
– с ноткой начинающейся паники крикнула И.В., не сводя с меня ненавидящих глаз.
– Есть там Валентин или нету?

И опять не ответил никто.

– Может, там дверь толстая и не слышно?
– предположил Манолис.

– Дверь нормальная, дээспэ, - сказал я.
– Все очень хорошо слышно.

Я почти не удивился. Я как бы уже и знал, что это связано со смертью Георгеса. Что ни Валентина, ни Влад Яныча я больше никогда не увижу. Что их просто не существует в природе. Ни их самих, ни их останков, ни даже просто хоть самомалейшего следа их существования, ни единого (вне моей комнаты) воспоминания о них, ни единой бумажки, хоть как-то связанной с ними, ни единой молекулы... То есть, я такими словами в тот момент вовсе не думал, но я так чувствовал, и мне стало страшно. Все это направлялось против меня.

– Ой, - сказала Тамарочка, вцепившись в руку Георгеса.
– Ой, какой ужас!

– Тихо. Тихо, милая, - сказал Манолис тоном официальным. И по головке ее погладил, отчего она тихонечко пискнула.

– То есть что это вы мне говорите такое?
– полугрозно, полуиспуганно вопросила меня И.В. (а я ни слова не произнес).
– На что это вы мне намекаете? Где Влад Янович, почему он молчит? Почему молчите, Влад Янович?!

Молчание.

Я по-настоящему ударился в панику и заорал:

– Никому из комнаты не выходить! Пересидим здесь!

– Влад Янович!
– закричала до апоплексии перепуганная И.В.
– Валентин! Валя!

– Что вы имеете в виду насчет не выходить?
– осведомился Манолис, неожиданно взрослый, в тысячу раз взрослее меня. Что вы хотите этим сказать? У вас какая-то версия?

– Ой, боже мой, Влад Янович!

– Нет у меня никакой версии, - огрызнулся я.
– Вы что, сами не видите, что происходит?

– Влад Янович, миленький, дорогой, что ж вы так молчите- то!!!

Не казалась мне в тот момент ее туша дурной. Я даже успел подумать, до чего же она в молодости, наверное, красивой была. Во, наверное, мужиков-то с ума сводила.

– А что, собственно, происходит?
– с той же интеллигентной навязчивостью продолжал Манолис, как бы криков Ирины Викторовны не слыша.

Тамарочка тряслась. Вера закаменела.

И.В. совершенно уже паническим голосом позвала Влад Яныча, а потом - да где же он? Я не могу больше!
– кинулась из комнаты вон, только и блеснула в дверях ее солидная дряблая задница.

Я что-то крикнул ей, пытаясь удержать ее в комнате, да где там! Стукнула дверь ванной и снова полная тишина. И больше я никогда Ирину Викторовну не встречал. Разве только по телефону.

Мы гибли. Мы один за другим уходили в ничто, в Георгеса.

– Мама! Мамочка!!!

Вера билась в истерике. Ведь это же мама, ведь Валечка, ох, бог ты мой, да пусти ж ты меня!!

Но я ее не пускал.

– Одевятнадцативековивание, стало быть, вон какое, - задумчиво произнес Манолис, Тамарочку притихшую поглаживая по спине.
– Стало быть, не одевятнадцативековивание, а оничеговековивание на дворе, что-то в таком контексте. И у меня по этому поводу тоже, честно говоря, никакой версии.