Шрифт:
– Маня, милая, но ведь должно быть духовное родство, - робко говорила я.
– Как же ты...
– Ты хочешь сказать, что я люблю лишь плоть и стать, - потягиваясь, пренебрежительно усмехалась Маня.
...И прекрасных, с античными чертами, высоких, уверенных в себе мужчин, и клонящих голову долу мальчиков...
– Но оно должно быть, духовное родство!
– Что ты имеешь в виду?
...И добрых, благородных - и завистливых, честолюбивых...
– Все это наносное - Джойс в оригинале. Кафка в подлиннике. Это от муштры - ранний Пастернак и поздний Блок.
...И гинеколога Валеру, и инженера Толю...
– Но все же, все же - на какой основе ты с ними общаешься? Не на биологической, не на социальной, не на духовной тем более, не на материальной - на какой же, наконец!
– Угадай, - без тени улыбки сказала она.
Но вот все как бы в сборе, экскурсанты. Кто еще остался за бортом памяти? Пусть догоняет, пусть. Можно провести их по знакомому маршруту, меж поседевших экспонатов, догоревших костров. Но печаль, как ранняя седина, тронула утреннюю Манину радость, с чего-то печаль, точно перед глазами проковыляла обгоревшая птица. Вкрадчиво подступает осень. В сентябре, когда уже нет жары, по едва наметившейся осени Маня едет на Волгу под Камышин к маме. Как бы ни складывались к тому времени ее сердечные дела, она добросовестно садится в поезд и, в слезах простившись с провожающим ее любимым человеком, уже в вагоне забывает о нем. Это ее поезд, родные лица, знакомый запах захолустья, привычный разговор, в который она с ходу заинтересованно включается. "Волга - Млечный Путь России" - так начиналось одно ее стихотворение, с которым я познакомилась раньше, чем с Маней. Теперь ничего подобного о Волге она не скажет, песня "Волга в сердце впадает мое" повергает Маню в такое горячее бешенство, что она готова по щекам отхлестать пузатый радиоприемник, и без того извергающий достаточно лжи. Но эта ложь, которая как бы правда - по крайней мере для Мани, - это для нее хуже замысловатого обмана Толи, который когда-то уверял ее, что уезжает в командировку, а она видела, что он просто хочет отдохнуть от Маниной любви.
Маня, если подойти к ее поездке идеалистически, должна бродить по своему селу с просветленной душой, читать в гамаке между двух слив романы, душевно беседовать со старой мамой, с которой на самом деле они постоянно ругаются - Маня упрекает мать, что все ее дурят, что у нее одной картошка, взращиваемая на чистейшем навозе, идет по смехотворной цене, что мама постоянно жертвует со своей небольшой пенсии на храм Божий, между тем Маня и сама любит постоять перед Георгием Победоносцем, не глядя раздать все из кошелька нищим.
Над Волгой стоят величавые облака, с бахчи мешками тащат арбузы. Маленькая пристань все так же скрипит, волны накатывают на нее при подходе моторки, и нога скользит на зеленых мокрых камнях, будто б не было целой жизни. Но была - о чем ревут, мчась по реке, моторки, на что намекают изменившиеся до неузнаваемости люди, - редко теперь встретишь шебутного, веселого, который от полноты душевной подкатит тебе арбуз, кинет в подол семечек. Идут незнакомые люди, сходят с катера, тащат котомки, сумки, продукты из города, часто пьяные, часто ругаясь от нечего делать, лишь бы язык шлепал в глотке. Насмотревшись на все это, наглотавшись родимой пыли, проводив на кладбище еще одну умершую старушку, Маня едет в Москву с неприкаянным чувством человека, которому не ответили взаимностью.
Виталий встречает ее. Маня привезла ему дыню.
Через день он говорит Мане:
– Мань, а Мань! Ты не потянешь меня в загс, правда?
– Что ты!
– искренне отвечает Маня.
Что-то в ее ответе не устраивает Виталия, он и сам не знает, что именно.
– Мань, а ты была замужем?
– Замужем-то? Была.
– Нет, я имею в виду по-настоящему.
– А то как же?
– А сколько раз, Мань?
– Два, - безразлично отвечает Маня. Она всегда говорит правду.
– Ты их любила?
– помолчав, спрашивает Виталий, рассматривая Манин профиль.
– Кого?
– Да мужей своих!
– А, - Маня, зашив дырочку на футболке, перекусывает нитку своими крепкими зубами, - любила, наверно.
– А они тебя любили?
– Кто?
– Да мужья твои!
– Любили, наверно. Один даже квартиру оставил.
– А сам куда?
– Сам-то? Женился.
– Ты переживала?
– Так я ж сама ему жену нашла. Мы с ней в пединституте учились, хорошая девка.
Это она говорит про меня, но я не вмешиваюсь, слушаю их разговор издалека.
– Не надо жениться, когда любишь, - раздумчиво говорит Виталий.
– А то видеть, как любовь с каждым днем все больше осыпается...
– Лучше не видеть, - соглашается Маня.
И еще долго они с Виталием кружат то по лесу, то по городу, время от времени кто-то окликает Маню: "Эй! Не узнала, что ли?" Виталий смотрит настороженно и с готовностью, если что, дать отпор - это у него не отнимешь. И вообще он хороший мальчик. Но деревья-то осыпаются! Лето мое, уже за холмом ты. Улетает лето о трех крылах, улетает и осень, пролетит вся жизнь о стремительных днях человеческих. Струится сегодняшняя листва вслед за прошлогодней сквозь землю, поет под землей будущая трава. И Виталя звонит, и Маня вроде любит, но однажды я встречаю ее, бредущую по Москве, как потухший костер, посеревшую, усталую, шаркающую кроссовками, и узнаю, что она давным-давно сдала ту работу и уже сделала несколько новых переводов, у нее появились лишние деньги, - может, сходим в кафе?
Она идет ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы, свинцовое небо давит на ее хрупкие плечи, туман клубится в опустевшем сердце. Кажется, еще никто никогда ее не любил и она в жизни не любила, так она умна, так цепко выхватывает из любого разговора суть, так ясно видит людей, точно оценивает ситуацию на работе - о жизни мы и не говорим, потому что не знаем: есть она или нет, если есть, то в чем именно, не в тех же ярких кратких снах, прерываемых трезвым звоном будильника, если нет - отчего так болит душа.