– Не знаю, - беспечно сказал Юрис, - едем, и все, плохо, что ль?

– Нет, конечно, неплохо, но мы едем уже так долго, а ты все еще без билета. Если бы мы ехали пару остановок, можно было бы проехать зайцем, но мы едем так долго, и если у меня спросят: где билет у этого мальчика, что я отвечу?

– Кто спросит?
– возразил Юрис.
– Все уже вышли.

Мы оглянулись. И правда, в трамвае никого, кроме нас, не было, ни кондукторши, ни пассажиров, а кабина водителя зеленела насквозь, как аквариум, и водоросли обвили сиденье, и, слабо шевеля плавниками, там плавала зеленая звезда.

– Но где же мы, где?
– спросила я.
– Не пойму что-то, а ты, сестричка? Мы проехали Стропы, а дальше Строп я ничего не знаю.

– Дальше Строп - Москва, - спокойно объяснила ты, - оттуда папочка привез нам эти шубки.

– Ничего себе шубки, - одобрил Юрис.

– Юрис, а тебе не холодно без шапки?
– спросила ты.
– Юрис, а где твоя заячья шапка?

Юрис задумался.

– А черт его знает, - сказал он наконец, - я уже давно без шапки, и, право, мне не холодно.

– А где твое серое пальто, Юрис?
– настаивала ты.
– И клетчатый шарф?

– Какое это имеет значение, - пожал плечами Юрис, - нет пальто, нет шапки, что я без них, не человек, что ли? Вот только плохо, что рубашка под формой белая, больно маркая, часто придется стирать, но ничего, моряки народ аккуратный, и я часто буду стирать свою рубашку.

– Я тебе постираю, Юрис, - обещала ты.

– Послушай, - сказал Юрис, - не обнимай меня так, задушишь.

– Я боюсь, что ты снова уйдешь, Юрис, - вздрогнув, сказала ты.

– А что, пожалуй, и уйду, - ответил Юрис, - очень жаль, но дела, дела.
– Он махнул рукой куда-то в сторону земли, над которой мы подымались все выше и выше.
– Ух и кувыркнулся бы я с этакой высоты в сугроб!
– воскликнул он.
– А вот Краслава, погляди, я тут родился! Видишь?
– с торжеством сказал он тебе.
– Я там родился!

Но ты боялась отвести от него глаза.

Сердце у меня вдруг сжалось. Глубокое сияние снега внизу - вот от него-то мне стало так не по себе, так грустно; огни Краславы сияли, как новогодняя елка, и на глаза навернулись слезы - мне стало казаться, что внизу, по склону холмов, движутся со всех сторон люди с факелами в руках; люди, идущие друг за другом, высоко подымали свои огни, стараясь разглядеть нас в небе. Но наш трамвай, махая крыльями, уходил все глубже и безвозвратней в небо, пока факелы внизу и факелы вокруг нас не сделались одинаковой величины и интенсивности. Мы плыли, не задевая звезд, путь наш был устлан млечным сиянием, звезды окликали друг друга - мы это слышали, перемигивались, перекликались, расступались, давая нам дорогу. Какая-то ночная птица всем телом ударилась о стекло нашего окна и громко крикнула, но ты смотрела на Юриса не отрываясь. Я испугалась и дернула тебя за руку. Ты смотрела на Юриса.

– Послушай, - сказала я ему сердито.
– Не сиди между нами, пусти меня к сестре.

– Не могу, - ответил Юрис, - она так крепко меня держит. Если я вырвусь и пересяду, она наверняка расплачется.

– Да, Юрис, - подтвердила ты, - я горько заплачу.

– Но я твоя сестра, - возразила я, - и ты должна хотеть сесть рядом со мною. Юрис не брат тебе.

– Действительно, ты моя сестра, - сказала ты, - но Юрис главнее - он мой жених.

– Я не жених, - сказал Юрис, - я моряк.

– Слышала?
– сказала я тебе.
– Он моряк.

– Ну и пусть, - ответила ты, - все равно жених. Юрис, я больше не отдам тебя. Я скрывала от них, как мне больно без тебя, а они думали, что мне больно просто так и давали мне лекарство. Они старались меня развеселить, а я не могу, когда они стараются. Вообще они все мне надоели, особенно когда ссорятся и кричат друг на друга.

– И я тебе надоела?
– спросила я с ужасом.

– Я тоже не выносил, когда мать с отцом кричат друг на друга. Мне хотелось взять и заклеить уши. А когда отец хлопал дверью, мать бросалась обнимать меня и реветь, будто только что не визжала и не топала ногами на меня же и на отца. И я ушел от них.

– А куда ты ушел, Юрис?
– осторожно спросила я его.

– Да так...
– неопределенно сказал Юрис.
– И туда, и сюда...

– И я с тобой, Юрис, - сказала вдруг ты.

– Что ж, - сказал Юрис.
– Пожалуй, и мне все время не хватало тебя в моих путешествиях. Что ж, оставайся!

– Как это оставайся?
– закричала я.
– А мама? А папочка? А бабушка? А я, наконец?

Ты разжала руки, обнимавшие Юриса за шею, и впервые за все это время посмотрела на меня.

– Но видишь ли, - спокойно, как взрослая, сказала ты.
– Трамвай - это ведь не самолет, он не может выдержать и тебя, и маму, и папочку, и бабушку, не считая нас с Юрисом. Мама захочет прихватить своих подруг, бабушка своих старушек, папа - доминошников да еще доминошный стол с деревом над ним, да и ты, наверное, захочешь взять с собой Стасика, а Стасик собаку Дождика, нет, нет, извини меня, но мы не можем взять с собой столько людей. Ищите себе другие трамваи, прилетайте в гости, милости просим. Юрис, открой ей дверь!

– Пожалуйста, - сказал Юрис не двигаясь.

И я почувствовала, как в ту же минуту меня оторвало от них, вынесло ветром за двери, умчало в струю теплого снегопада, который шел вперемешку с красно-бело-зелеными мячами, и я падала вместе со снегом, я падала, и снег пах лекарствами, чаем с малиной, а свет синей лампы пытался прорвать в моем ухе какую-то болезнь. Я отодвинула лампу.

– Глотни-ка еще чаю, детка, - наклонившись, прошептала мне мама, бедный мой детеныш.

– Она уехала на трамвае, - сказала я, сделав глоток.