— Слушай, Эдя, тебе не кажется, что это уж слишком! — говорю я каким-то сиплым голосом, какой у меня бывает, когда я запыхаюсь.

— Что именно?

— То, что нас уже двое. Если из космического корабля выйдет третий Эдька Свистун, я с ума сойду.

— Вполне возможно.

— Что вполне возможно? — говорю я, ожидая, что Эдька сейчас обернется и посмотрит мне в глаза.

— Вполне возможно, что из космического корабля выйдет третий Эдька Свистун,- говорит здешний Эдька Свистун с таким видом, будто речь идет о чем-то самом обыкновенном.

— Вот это-то и слишком! — роняю я вполголоса.

И тут Эдька, и правда, оборачивается. Дело происходит ночью. Я помню, как я во сне вскакивал с постели, когда меня разбудили мальцы-огольцы. Но заря будто бы уже занялась, и в лесу светло, точно его обсыпали фосфором. И в этом мертвенно-бледном фосфорическом свете я отчетливо вижу здешнего Эдьку Свистуна, своего двойника. У меня такое чувство, будто это и не Эдька, а я сам, отраженный в зеркале. И волосы, и лоб, и брови, и нос, и губы — все мое.

— Есть люди-двойники, они встречаются сплошь и рядом, почему не быть планетам-двойникам? — говорит Эдька и растягивает губы до ушей.

И я растягиваю — не могу удержаться.

— Сколько во Вселенной высокоцивилизованных планет? Двести тридцать миллиардов? Ну вот, среди них наверняка наберется несколько миллионов двойников. Миллионов, обрати внимание, а не каких-нибудь единиц. А на планетах-двойниках, конечно же, есть и люди-двойники. Закон природы. И если они, эти люди-двойники, до сих пор не встречались, то лишь потому, что не достигли сверхсветовых скоростей.

— Но мы уже достигли,- возражаю я. Мягко и не очень уверенно возражаю.

— Вы и, может быть, еще где-нибудь. Но — зачем гадать? Сейчас придем, и все прояснится. Может статься, этот товарищ прилетел не с третьей планеты, как сказали огольцы, а с той же Земли… А?

— Я буду рад,- говорю я, и мы продолжаем идти дальше. Шаг в шаг.

Я смотрю на небо, налившееся багрянцем, и слышу, как бьется у меня в груди сердце. Значит, я волнуюсь,- думаю я. «Эдя, будь человеком, возьми себя в руки!» -приказываю себе. Немного спустя повторяю: «Эдя, возьми себя в руки, возьми себя в руки!» -и скоро успокаиваюсь.

— Да, надо взять себя в руки,- одобряет мои действия здешний Эдька Свистун.

— Ты что, тоже волнуешься?

— Не задавай глупых вопросов, Эдя! — Он впервые назвал меня по имени"Я волнуюсь, ты волнуешься… все мы волнуемся перед лицом неизвестности.

— Слушай, не только мы сами, но, может быть, и мысли у нас одинаковые?

— И мысли и желания,- отвечает здешний Эдька.- А вот поступки разные. Здесь, на этой планете, долгое время недооценивали космос. Поэтому и отстали. Пусть немного, но все-таки… Отсюда и разность поступков. Того, что делаешь ты, не могу делать я, техника не позволяет, чуешь? Но когда-нибудь мы нагоним, и все войдет в свою колею.

— В какую колею?

— Я хочу сказать, когда-нибудь наступит время, когда и поступки наши будут одинаковыми. Я лично против. Но мое мнение ничего не значит.

— Я тоже против. А коли мы оба против, ничего не будет. Стой, смотри…- Мы оказались лицом к лицу.- Видишь, у тебя руки опущены, а у меня подняты вверх. И так будет всегда.

— Руки — чепуха. Главное — голова,- сказал Эдька, направляясь дальше.

Я хотел спросить, при чем тут голова, как вдруг впереди, в просветах меж деревьями, блеснуло что-то огромное, похожее на серебристую сигару. Это был космический корабль. Я сразу догадался, что это космический корабль. Он стоял на некотором возвышении, прямой и строгий, и смотрел выпуклыми глазами-иллюминаторами. Возле корабля возился и сам космонавт. Приглядевшись, мы догадались, что он снимает свой космический костюм, в котором, наверно, трудно было передвигаться по этой планете.

Мы оба — я и здешний Эдька Свистун — переглянулись. Я хорошо помню взгляд здешнего Эдьки, в котором был и вопрос: «Ну, каково?» — и просьба не уходить, не оставлять его одного. Мне тоже почему-то стало жутко — не страшно, а именно жутко (я и это чувство помню), и я тоже взглядом попросил Эдьку не уходить и не оставлять.

Между тем ночь сдала свои позиции. Мертвеннофосфорический свет сменился молочно-синим, мягким и теплым, и от этого в бору стало теплее и уютнее. Когда произошла эта перемена, я не заметил. Но что она произошла, я почувствовал — кожей почувствовал,а потом и увидел — глазами,- и подумал, что, должно быть, начало светать. Я повеселел немного. Не знаю, как здешний Эдька Свистун, а я повеселел и подумал, что всему приходит конец. Мысль была слишком общей, она относилась и к этой ночи, и к этой встрече, словом, к чему угодно, однако и мысль мне понравилась, даже не сама мысль, а то, что она родилась в моих мозговых извилинах. Коли уж я мыслю, значит существую,подумал я.

Стоя за сосной, мы опять устремили взгляд на пришельца из космоса, пока еще не зная, кто он, и не догадываясь, что он будет делать. В ожидании прошло минут пять-шесть… Но вот, наконец, он, этот пришелец, снял скафандр и остался в одном костюме, и мы ахнули. Про себя, разумеется, ахнули… Этот космонавт, пришелец с какой-то третьей, неведомой нам планеты, тоже был Эдькой Свистуном, самым натуральным Эдькой Свистуном, каким его родила мать.

Робость и всякие опасения точно рукой сняло. Не сговариваясь, мы оба я и здешний Эдька Свистун — вышли из своего укрытия и шагнули вперед. Нас разделяло расстояние шагов в пятнадцать, не больше. Мы быстро преодолели его и очутились возле космического корабля. Я глянул и обомлел. Издали корабль казался серебристым и сигарообразным, а вблизи отливав золотом, да и форма оказалась не сигарообразной, а какой-то выпукло-вогнутой, то есть в одном месте выпуклой, в другом — вогнутой,- совсем невероятная форма.