Шрифт:
– Философы утверждают, что личностью может быть только человек.
– Не все философы. Вопрос спорный. Ведь личность связана с памятью, с историей индивида. А память можно создавать искусственно, да еще как! Ты имел возможность в этом убедиться.
– Вот мы с тобой тут спорим, а мой отец…
– Смотри. Вон oн идет.
Я быстро оглянулся. По коридору шел мой отец с Евгением Сироткиным. Казалось, он помолодел. Глаза его блестели. Он улыбался. До меня донеслись его слова:
– Отличный аппарат, Евгений. Я получил большое удовольствие, совершив это путешествие.
Через неделю я, с разрешения своего строгого отца, перешел из лаборатории машинного перевода в лабораторию, которую возглавлял Евгений Сироткин. Теперь я мог в любое время соединить себя с Кумби, но я не делал этого: пока не решался повторить рискованный опыт.
13
Вот уже два дня как мы с Колей Вечиным здесь, где прошло наше детство.
Лесное Эхо не изменилось. Изменились мы. В школе тот же самый директор, который не любил Алика. Мы спросили его:
– Где ваш знаменитый лирик? Нельзя ли послушать его стихи?
– Нельзя, – сказал нам директор строго, словно мы были еще школьниками.
– Почему нельзя?
– Потому что педагогический совет нашел это безнравственным.
– Что? Поэзию?
Директор покраснел от гнева, но сдержался:
– Не поэзию. А профанацию поэзии. Ваш искусственный соловей был выброшен вместе с хламом.
– Я расскажу об этом своему отцу, – сказал я. – Едва ли он будет доволен тем, что вы выбросили подарок института, который он возглавляет. Мой отец не очень высокого мнения о…
– Для меня принцип дороже мнения вашего отца. А выбросив искусственного соловья, я поступил согласно своим принципам.
Мне не хотелось терять время и спорить с директором школы. Нелегкий он был человек, хотя и жил в Лесном Эхе, в краю быстрых рек, тихих озер и лесных троп.
– Пойдем, Коля, – сказал я.
Но Колю так быстро не уведешь. Коля разгорячился.
– Хороши принципы – смотреть не вперед, а назад, – сказал он. Наконец мне удается увести Колю от обиженного директора.
– Меня не это огорчает, – говорит мне Коля, – пусть он остается при своем мнении, этот заскорузлый антропоцентрист. Меня огорчает, что падает авторитет нашего института. Разве он бы посмел в прежние годы так говорить о твоем отце?!
– Не посмел бы.
– А почему все это? Потому что мы не можем расшифровать уазскую квант-телеграмму.
– Ну довольно об этом, – говорю я. – Ты сейчас куда?
– Да тут, к знакомым. А ты?
Я промолчал, хотя и мог бы сказать, что иду в лес посмотреть любимые места. Но я шел не только для того, чтобы посмотреть знакомые места. Петляя среди сосен, елей, лиственниц и сибирских кедров, тропа вела меня к поляне, где обыкновенно гуляла Таня. Я не встречался с нею с тех пор как кончил школу и покинул Лесное Эхо. Правда, после того я видел ее много раз, доставая из кармана подаренную мне пластинку с ее возникающим изображением. В ладони у меня и в моем сознании появлялось ее смеющееся лицо, живое и ускользающее, мимолетное, как секунда. Всякий раз, когда я вынимал пластинку, я чувствовал, что все скользит и несется мимо меня и что Танино изображение играет со мной в жмурки, как любила играть Таня.
Я шел по тропе и, когда дошел до поляны, крикнул:
– Та-а-ня!
Откликнулось эхо.
Минуту спустя я не услышал, а скорей угадал чьи-то шаги.
– Это ты, Буонарроти?
Насмешливый голос Тани, а затем и ее смеющееся лицо – на этот раз не на мерцающей пластинке, а на самом деле. Она стояла всего в двух шагах от меня:
– Ты изменился, Микеланджело. А я?
Я взглянул на ее лицо и фигуру, ища изменений. Но она была та же, словно прошел всего день, а не два года со дня нашей последней встречи.
– Нет, ты осталась прежней. И даже платье на тебе то же самое. Ты, как дриада, живешь среди этих деревьев.
– Да, я живу среди деревьев. Я дочь лесничего. Я родилась здесь, в этом лесу. Прежде чем поселиться тут, мой отец прожил несколько лет на Марсе. Ему снились земные леса, сосновые и еловые ветви. Он скучал по Земле, но больше всего по ее лесам. И когда он вернулся на Землю, он поселился здесь вместе с моей матерью, родившейся на космическом корабле, выросшей на одной из больших станций Солнечной системы. Ее все называли здесь марсианкой. И она не любила леса, но жила здесь ради отца. А потом умерла, тоскуя по Марсу. Я осталась одна с отцом и братом… Отец мой встает всегда в одно и то же время – в четыре часа утра – и спешит в лес. Он любит рассказывать мне, как, живя на Марсе, он вспоминал земные деревья и реки. Но вот деревья и реки возле него, и все равно он по ним тоскует.
– А ты? – спросил я.
– Я? Я похожа на отца и на мать. Я люблю леса, но тоскую по Марсу, где никогда не бывала. А ты бывал?
– На Марсе? Нет.
– А на Венере?
Я замялся и ответил неуверенно и не сразу:
– На Венере, кажется, бывал.
– Кажется… Как ты сказал? – Она рассмеялась. – Кому кажется? Тебе? Или должно казаться мне?
– Я бывал и не бывал.
Когда я сказал эту глупую фразу, я имел в виду Кумби, или, точнее, то состояние, в котором я пребывал.
Таня смотрела на меня с таким выражением лица, словно догадалась о существовании Кумби.