– Зачем?

– Как же... Надо вот дом на тебя переписать.

– Кому он нужен, этот дом, теперь... Вон их сколько в поселке, стоят доживают...

– Ну, это другое дело, - Андрей пошел, поправил дрова в печи, опять, задумчиво щурясь, долго смотрел в огонь, затейливо и дико игравший у него на лице.
– Это уж другое дело, а закон есть закон... Нужно тебе, нет, а порядок должен быть...

Василий промолчал, время близилось, пожалуй, к полуночи, но спать по-прежнему не хотелось, из окон глядела тьма, и, хотя от этого не исчезало ощущение, что тебя кто-то безжалостный и насмешливый неотступно разглядывает, Василий старался не обращать на это внимания. Он не представлял, что будет дальше и как скоротать время до утра.

– А тебе чего?
– сказал, опять возвращаясь к столу, Андрей.
– Будет у тебя этот дом вместо дачи, внуки пойдут, будешь привозить на природу... Грибы тут, ягоды, воздух... Ну, а не хочешь дачу, на дрова любой возьмет.
– Андрей, словно вновь стараясь нащупать место неуязвимее, помедлил. Много, конечно, не дадут, а сотни полторы-две любой даст. Дрова сухие, близко, трактором зацепил и волоки.

– Может, ты и сам возьмешь?
– слегка потирая пальцами словно в одночасье взявшиеся густой и сильной щетиной щеки, спросил Василий, его глаза приобрели какуюто звериную, обволакивающую глубину, но Андрей ничего не заметил.

– А я что?
– пожал он плечами.
– Мне тоже топить надо. Газ по плану еще через два года подвести обещают.

Да ведь обещать легко, у нас, сам знаешь, каждый, кому не лень, куда как на посулы здоров! Наловчились, хлебом не корми! А двести рублей тоже деньги, ты за них месяц горбишь.

Он хотел еще что-то сказать, но Василий сунул ему стакан с водкой, и они опять выпили, и, странное дело, и тот и другой словно пили не сорокаградусную московскую водку, а воду, лишь у Андрея слегка начинал лосниться разлапистый кончик утиного носа, отчего его лицо всегда имело несколько ехидное и заносчивое вьщажение, а теперь и того больше. Нос его как бы сам по себе, отдельно от выражения глаз и всего остального лица, задорно и откровенно улыбался. Андрей внутренне был уверен, что именно сам он жил и живет правильно, но только его бывший друг и соперник Васька Крайнев, уехавший в город в свое время по гордости своего характера, не хочет из-за собственной занозистости этого признать, пожалуй, он точно определил, что за бесценок, попросту говоря, за шиш с маком, отдавать большой благоустроенный дом обидно, да ведь здесь именно так и обстоит дело. Никому эти добротные, строившиеся в надежде на детей и внуков дома в мертвом поселке и задаром не нужны, так уж распорядилась жизнь, такую дулю в этом повороте выставила.

– А дом хороший, сколько труда сюда вбухано, - тихо, почти неслышно вздохнул Василий.

– Много, - согласился Андрей и, вздрогнув, поднял голову к потолку, казалось, какая-то тоскливая нота родилась, окрепла и с мучительным грохотом оборвалась.

– Ветер, - сказал Василий, чувствуя, как неуютно и тяжело становится ему в этом обреченном доме.

– Видать, где-то крыша прохудилась, - сказал и Андрей, хотя подумал совершенно о другом, о том, что старухи упорно твердят о домовом, о хозяине и что он все предчувствует и знает наперед. И вслед за тем он нервно оглянулся, он бы мог сто раз побожиться, что в доме вместе с ними был кто-то третий, и этот третий сейчас упорно глядел на него из темного угла. Тихий, но пронзительный холодок сладко тронул ему затылок.

– Вась, Вась...

– Чего тебе?

– Слушай, может, нам того... спать пора?
– спросил Андрей.

– Спать? Ну иди ложись, вон на диван, как раз спиной к печке, тепло.

– А ты?

– Посижу, какой там сон...

– Ну, так и я еще посижу, - обрадовался Андрей.
– Вот, говорят, ученые до всего дошли, могут этот мир хоть надвое, хоть на восемь частей расколоть... так?

– Не знаю.

– Говорят!
– Андреи упрямо повел носом.
– А вот что такое в человеке подчас сидит, ни один самый головастый академик не знает. Вот отчего стало мне страшно? Глянул я вон в тот темный угол, а оттуда на меня какие-то глазищи, да так, прямо в душу, а? Кто это знает?

"Все-таки водки много выпили", - подумал Василий, тоже отчасти проникаясь словами и сомнениями Андрея и чувствуя, что в доме действительно кроме них двоих есть кто-то третий, кто с самого начала неотступно следит за ними. Василий был не робкого характера, но сейчас и он посмотрел в дальний угол. Разумеется, ничего и никого там не было, лишь от тепла проступило на стене размытое продолговатое пятно сырости, удивительно похожее на человеческую фигуру.

– Вот и говори, что старухи басни рассказывают, - нервно сказал Андрей.
– А я думаю, что не только у живой твари есть душа, она и у дерева есть, и у дома...

– Конечно, есть, - с каким-то странным, скрытым волнением, с непонятной готовностью подтвердил Василий.

– А-а, значит, и ты веришь?
– в недоумении уставился на него Андрей, но Василий не отрываясь все смотрел и смотрел в угол. И в это время у него было какое-то злое лицо, Андрей даже отодвинулся подальше, и Василий, уловив это его движение, повернулся к нему, их глаза встретились.

– Ты чего?
– первым не выдержал Андрей.

– Ничего, думаю, в самом деле пора прилечь, - сказал Василий.
– Черт знает, разное лезет в голову...

Они никак не могли оторваться друг от друга, словно были чем-то нерушимым связаны, и тогда что-то произошло, что-то глухо стукнуло. Перегоревшее в самой середине тяжелое полено ударило одним концом изнутри печи о дверцу, и дверца приоткрылась, из нее выскочило несколько малиново-огненных угольев, они весело стрельнули прямо в лежавшую кучей у печи растопку, в измятую бумагу, в сухую бересту, стоявшую в корзине и заготовленную еще покойницей Евдокией.

Делая невероятное усилие, Андрей попытался встать на занемевшие ноги, но незнакомый, какой-то далекий и гулкий голос Василия придавил его к месту: