Вчера вечером обошлось без происшествий. Жизнь супермаркета катилась по обычной колее; покупатели как ни в чем не бывало приходили и уходили, здоровались с Хиггинсом, перебрасывались с ним короткими фразами.

Одна новость, впрочем, была. Но едва он узнал о побеге матери, все, связанное с «Загородным клубом» и школьным комитетом, отошло на второй план.

Супермаркет по субботам закрывается только в восемь, и когда он вчера после работы ставил машину в гараж, из дома вышла Флоренс. Она зашла в гараж за велосипедом. Отец с дочерью редко оказывались наедине, тем более вне дома, где, как в большинстве новых зданий, слышно все, что делается в соседней комнате.

— Ты уходишь? — спросил Хиггинс, просто чтобы что-нибудь сказать.

Она застыла, положив руки на руль велосипеда, секунду поколебалась и наконец выпалила, не глядя на отца:

— Знаешь, папа, кто положил тебе черный шар?

Он покачал головой.

— Билл Карни.

— С чего ты взяла?

— Люсиль сказала. Она узнала от своего хозяина.

Люсиль работала секретаршей у адвоката Олсена.

Невзрачная, с остреньким, вздернутым, как от удара, носиком, с несоразмерно большим ртом, придающим лицу комическое выражение…

— Неужели Олсен говорит с ней о таких вещах?

— Нет, она слышала телефонный разговор.

— Обо мне?

Ясно, что о нем; во всяком случае, и о нем тоже, раз уж упоминался черный шар.

— А больше она ничего не рассказывала?

Флоренс ответила, что нет, но Хиггинсу показалось, что дочка просто щадит его. Наверно, подруга поделилась с ней еще какими-нибудь подробностями, но дочери не хочется их пересказывать.

— Я всегда подозревала, что Карни тебя недолюбливает, — прервала молчание Флоренс.

— За что?

— Просто так. Чувствует, что ты другой.

И дочка ушла, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, а у него в голове застряло словечко «другой». Билл Карни — единственный, на кого Хиггинс не мог подумать. Да и как такое в голову придет? Билл сам с величайшей готовностью вызвался быть его крестным по клубу!

Неужели мать все-таки была права?

«Не воображай, что сыну Луизы и этого подонка Хиггинса дадут выбиться в люди!»

Не на это ли намекала Флоренс, говоря, что он «другой»? И не потому ли, встречая взгляд дочери, он всегда читал в нем любопытство и неодобрение?

Почему же он «другой»?

Взять хотя бы сегодняшний день, эту вот кухню. Разве у них тут что-нибудь по-другому, чем у соседей по Мейпл-стрит и по всему так называемому приличному кварталу? Даже планировка дома такая же, как у остальных, даже мебель точь-в-точь, как у м-с Стилуэл.

Сколько Хиггинс себя помнит, с самого детства, с тех самых пор, как впервые пришел за матерью в полицейский участок в Олдбридже, он всегда старался смотреть, как живут люди, и подражать им — не тем, конечно, которые его окружали и были такие же, как он сам, а тем, кого ставили в пример, кому почтительно кланялись.

Еще неделю назад он был слеп, как крот, воображая, будто преуспел настолько, что ничем больше от них не отличается. Даже сам забыл, что он не такой, как они, — думал, говорил, воспитывал детей одинаково с ними.

— Тебе два яйца, Уолтер?

Иногда он съедает с беконом два яйца, иногда одно.

Он рассеянно отозвался:

— Да, два.

И добавил, точно сообщая важную новость:

— Я простудился.

— Ну и ну! Теперь вся семья переболеет.

Это неизбежно. Первой подхватывала насморк Изабелла, за ней заболевал старший, потом Арчи. Нора поддавалась болезни последняя и переносила ее тяжелее всех: у нее воспалялось горло. Только Флоренс всегда держалась: Хиггинс не припомнит, чтобы к ней когда-нибудь приходилось вызывать врача.

— Я слышу, как она ходит, па, — сообщил Арчи.

Хиггинс прислушался — наверху впрямь раздавались шаги — и разрешил Арчи включить телевизор. Мальчишка принялся крутить ручки, раздался мощный звук органа — передавали католическую службу, потом зазвучал угрожающий голос пастора, но тут Арчи переключил телевизор на молодежную программу.

Флоренс пошла принимать ванну до завтрака, чтобы потом не ждать. Дейв спросил:

— Можно я займу ванную после нее, па?

— А куда ты собрался утром?

— Я обещал Расселу, что помогу ему чинить мотоцикл.

— Еще чего! Нечего тебе пачкаться, — возразила Нора.

Они заспорили. Такие стычки повторялись регулярно, кончаясь наказанием и слезами.

Хиггинс вынул из почтового ящика воскресную газету, пробежал глазами заголовки. Ему пришлось дожидаться битый час, прежде чем удалось попасть в ванную.

В воздухе было разлито тепло, листва на деревьях нежно зеленела.

Как всегда по воскресеньям, Хиггинс тщательно побрился и оделся — пренебречь этим ему и в голову не приходило. Утренний ритуал вошел в его жизнь, и он не представлял себе, что может быть иначе.