— Ничего, ничего, — улыбнулся Бабушкин. — Научу. И слесарем, и жестянщиком сделаю. И столяром. Говорят, из присяжных поверенных как раз превосходные столяры получаются.

— Вам весело?! — вспыхнул Хоменчук. — Я сказал — нет, и все.

— Так… Значит, нет? — Бабушкин сразу стал серьезным. Насупился. — Значит, не хотите помочь? И это по-товарищески? Одному же мне не осилить! Подсобите хоть только начать, наладить мастерскую, а там — как угодно…

Долго Хоменчук еще упрямился, но, как ни отбивался, пришлось ему встать.

Пошли к Бабушкину.

— Во-первых, надо смастерить верстак, — сказал Бабушкин.

Два дня потратили они на этот проклятый верстак. Все было трудно.

Доски — где их тут возьмешь? Все же нашли. На берегу Яны откопали из-под снега старую развалившуюся лодку. Разобрали ее — вот и доски.

Гвозди? Тоже раздобыли. Совсем немножко, но раздобыли.

Хуже всего оказалось со столярным клеем. Нет, хоть умри. Ни плитки.

— Пока придется обойтись, — сказал Бабушкин. — А потом сварю. Я рецепт знаю. Будет не хуже фабричного.

В общем, сколотили верстак. Не очень красивый, но крепкий.

Поглядеть, как они мастерят, в юрту набилось много якутов.

Старики сидели у огня на лавках, сосали свои коротенькие трубочки и изредка коротко и солидно давали советы.

Тут же хозяйка пекла на огромной сковороде ячменные лепешки. Они у якутов заменяют хлеб. Тут же ползали чумазые ребятишки.

Тесно в юрте, шумно.

А когда верстак встал — совсем уж не повернуться.

Потом Бабушкин и Хоменчук налаживали инструменты.

Точили стамески и пилу. И топор наточили, как бритву. И новые рукоятки сделали — для долота и молотка.

Но инструментов было мало. Бабушкин по всем юртам прошел: у кого, может, какой-нибудь стертый напильник завалялся, или молоток, или отвертка, давно отжившая свой век.

— Дайте в долг, — говорил Бабушкин. — Потом верну.

Якуты народ добрый, простодушный.

— Бери, Уйбан. Работай хорошо, Уйбан.

Так они переделали на свой лад имя Бабушкина.

Это Иван Васильевич с первых дней ссылки подметил: якуты не выговаривают "в". Потому простое "Иван" для них слишком заковыристо.

А один старый, совсем старый якут где-то раздобыл и принес даже тяжелую кувалду. Как только дотащил?!

— На, сударский, бери.

"Сударский" — это значит "государственный". "Государственный преступник" — только короче и проще.

И вот — мастерская готова.

Мастерская готова, а заказов что-то нет. Даже странно. Ведь якуты так поддерживали бабушкинскую затею. А теперь вот не идут.

— Ну? — сказал Илья Гаврилович, когда и второй день прошел, а никто из клиентов так и не появился.

— Придут! — уверенно сказал Бабушкин. — Увидите, скоро нас с вами на части будут рвать. А пока…

Он порылся в старом хламе, извлек ржавое ведро без днища.

— Обновим.

Илья Гаврилович мельком глянул на ведро, надел пенсне, снова внимательно оглядел ведро и покачал головой. И в самом деле, овчинка не стоила выделки: уж очень скверно выглядела старая посудина.

— Ничего! — успокоил Бабушкин.

Он научил, как отодрать ржавчину; сам выкроил новое днище, потом показал, как делается шов. Такой шов, чтоб ни капли не просочилось.

— Усвоили?

Илья Гаврилович кивнул.

— Ну, действуйте.

Целый день возился Хоменчук с первым своим изделием.

— Ничего. Сойдет, — сказал Бабушкин, когда Илья Гаврилович кончил.

Тот ушел. А Бабушкин подумал:

"Интересно, а какую работу я ему завтра дам, если заказов не принесут?"

Главное, нет жести. Научил бы делать кружки, кастрюли. Но где достать жести?

Бабушкин уже все юрты обошел. Нет нигде ни кусочка.

Утром пришел Илья Гаврилович.

Постоял у верстака.

— Ну? — сказал. Усмехнулся и потрогал пенсне. — Финита ля комедиа?

Бабушкин итальянского не знал, но и так понял.

— Вот что, — сказал он. — Сегодня будем отдыхать. Ведь мы уже неделю работаем. А завтра — за дело.

— За какое, простите, дело?

— Дел много, — неопределенно, но уверенно заявил Бабушкин.

Илья Гаврилович ушел.

Весь день Бабушкин тревожился. Как же быть? Где достать жести?

Вот обида! Неужели из-за того, что нет каких-то жалких двух-трех листов железа, все лопнет?