– Что он сейчас делает?
– спросил он, чтобы разрядить обстановку и поняв тут же, что задал далеко не тот вопрос, который мог бы эту ситуацию разрядить.

– Не знаю, - не сразу ответила она, - Что он может делать?... Конченный человек. Наркоман. Друзья у него были очень уж хорошие. Через них и отсидел два года. А вернулся из тюрьмы совсем уж конченным, а я все эти годы бегала за ним, как собака, передачи в зону таскала. Думала, выйдет за ум возьмется. А он взялся... за наркотики...

– А за что его посадили?
– спросил он.

– Я уже рассказывала тебе.

– А, да, да... Правда, - сказал он, будто вспомнив, хотя на самом деле ничего не вспомнил, просто понял, что ей не хочется сейчас говорить об этом. Они помолчали.

– А вот теперь буду жить, - вдруг с силой, со злостью сказала она.
– Жить буду. Жить так, как хочу. И никто мне не судья. Раз уж украли мою молодость, раз уж так растоптали, испоганили...
– Она задумалась, ушла в свои мысли.

– Э!
– тихо, осторожно окликнул он ее.

И тут она вдруг звонко, но негромко рассмеялась. Через силу, это было заметно. Он подсел к ней, положил руку на ее бедро, горячо задышал в еле заметно дрожавшую жилку на шее у нее, под :ухом.

– Не балуй, - сказала она притворяясь опьяневшей и более примитивной, чем была на самом деле, играя начатую роль до конца, чтобы избавиться от неловкого чувства, волной поднимавшегося в ней. И почему мне всегда бывает стыдно, вдруг подумала она.
– Не люблю, когда балуют, - сказала она и странно услышала свои слова издалека, будто их произнесла какая-то другая женщина.

Он крепко обхватил ее плечи, впился губами в ее губы. Она тихо застонала, совсем не потому, что была готова, а чтобы не очень разочаровать его. Он дрожащими пальцами стал лихорадочно расстегивать ей кофту. Расстегнул. Полез рукой, нащупал горячую податливую грудь, съежившийся, готовый расцвесть от опытных прикосновений, крепкий сосок.

– Ох!
– вздохнула она, прикрыв глаза.

В дверь постучали. Она вскочила, оттолкнула его, поправила кофту, застегнулась, пошла открывать. Вошел мальчик.

Не глядя на гостя прошел в свою комнату и прикрыл без стука за собой дверь.

– Здороваться надо!
– сердито крикнула вдогонку ему мать. Мальчик вернулся. Устало, равнодушным тоном произнес:

– Здравствуйте, - и ушел к себе.

– С характером твой мужичок, - сказал парень.

– А ну его, - отмахнулась она. Села рядом с ним.

– Он у тебя, кажется, быстро засыпает?
– спросил парень.

Она не ответила, ласково провела рукой по его волосам. Он встал, наклонился над ней и жадно, будто пил из родника, припал к ее губам. Срывал с нее кофту грубо, торопливо.

– Оставь, - сказала она.
– Я сама. Отвернись только.

– Зачем?
– машинально спросил он и тут же отвернулся, тяжело, часто задышав в тихий полумрак комнаты...

... Через пол-часа, они, утомленные, лежали рядышком на раскрытом, скрипучем диване, и он неожиданно спросил:

– Ты заплакала потому, что было хорошо?

Она посмотрела на него, как смотрят на детей, сказавших наивную глупость, усмехнулась, но ответила:

– Да

– Почему ты не отправишь сына к нему?
– спросил он через некоторое время, просто, чтобы не молчать.

– Не говори глупостей. Он же больной человек, наркоман, - неохотно ответила она.

– Но у тебя ему ведь тоже не сладко...

– Верно, - согласилась она.
– Вот если б бабушка была...

– Умерла?
– спросил он.

– Его мать давно. Слава Богу, не увидела сына таким. Моя - два года назад, как раз в тот год, когда мы разошлись. Он слушал, прикрыв глаза.

– Ты спать хочешь?
– спросила она, глянув на него.

– Нет, - ответил он, - просто не хочется говорить.

– Тебе хорошо со мной молчать?
– спросила она.

– M-м, - сонно ответил он.

– Это ведь много значит, когда человеку хорошо молчать с другим, несколько претенциозно произнесла она, зная, что ему понравится, фраза была в его манере.

Он неожиданно хмыкнул. Она по-своему поняла это и сказала:

– Ты зря иронизируешь. Это, несомненно, много. Я, например, ценю это. Но знаешь...
– она замялась, стала говорить, словно выдавливая из себя слова, как тягучую крепкую пасту, - Знаешь, я например, не могу говорить человеку в лицо, что люблю его. Я думаю, надо самому догадываться об этом, чувствовать. Мы с тобой уже давно знакомы, а ты все еще относишься ко мне... ну... не знаю, как сказать... ровно, что ли... И. потому, как только зайдет относительно серьезный разговор касающийся нас, это выходит как-то неестественно, повисает в воздухе, и я тогда хочу побыстрее отшутиться, перестраховаться, чтобы это самое с воздуха не обрушилось на мою голову... И без того тяжело...