— Я не могу остаться дольше. Мисс Элеонора будет ждать меня к обеду.

Я ей обещала. Надеюсь, что мистера Маршалла не позовут к обеду. Янки совсем не чувствуют, когда им не рады, и могут прийти в любой момент.

Скарлетт поцеловала тетушек.

— Если придется обедать с янки, возвращайся к нам, — пошутила Элали.

— Вот именно, — подхватила Полина. — И постарайся поехать с нами на день рождения отца в Саванну. Мы едем на трехчасовом поезде, сразу после мессы.

— Спасибо, тетя Полина, но у меня скорее всего не получится. У нас приглашения практически на все дни и ночи Сезона.

— Но, дорогая. К тому времени Сезон вроде кончится.

Слова Полины резанули слух. «Почему Сезон такой короткий? Совсем не остается времени, чтобы позаботиться о Ретте».

— Посмотрим, сейчас мне нужно идти, — быстро попрощалась она.

Скарлетт удивилась, обнаружив дома только маму Ретта.

— Джулия Эшли пригласила Розмари к себе пообедать, — объяснила Элеонора. — А Ретт плавает с Купером-младшим.

— Сегодня так холодно.

— Да. И зимой нам всем придется несладко. Я это вчера на скачках почувствовала. Такой сильный холодный ветер. Я чуть не простудилась. — Миссис Батлер улыбнулась и сделала таинственный вид.

— Как насчет тихого маленького обеда в библиотеке перед камином? Это немного заденет самолюбие Маниго, но я его упрошу. Это будет так приятно. Ты и я вдвоем.

— Конечно, хочу.

Внезапно Скарлетт почувствовала, что хочет этого больше всего на свете. Это было так хорошо еще раньше, до Сезона. Когда Розмари еще не приехала. И внутренний голос добавил: «И Ретт не вернулся из Лэндинга». Ей так не хотелось признавать этого. Как было спокойно: она не вздрагивала от каждого его шага, не нужно было следить за его поведением, стараясь понять, о чем он думает.

Тепло камина так расслабило Скарлетт, что она зевнула.

— Простите, мисс Элеонора. Это же не в компании.

— Да, ты права, — и Элеонора тоже зевнула. И они обе рассмеялись. Скарлетт и забыла, какой веселой может быть мать Ретта.

— Я люблю вас, мисс Элеонора, — выпалила Скарлетт, не долго думая.

Элеонора Батлер взяла ее руку.

— Я так рада, дорогая Скарлетт. Я тебя тоже люблю. Я даже не спрашиваю тебя ни о чем и не ругаю, когда мне что-то не нравится в твоем поведении. Ты сама знаешь, что делаешь.

Скарлетт слегка опешила от скрытой критики.

— Я ничего такого не делаю! Она вырвала руку.

Элеонора никак не отреагировала на замечание Скарлетт.

— Как поживают Элали и Полина? Я их обеих так давно не видела. Сезон так отвлек меня, — спросила она непринужденно.

— Прекрасно. Они хотели меня уговорить поехать с ними на день рождения дедушки.

— О Господи! Он еще не на том свете? Скарлетт снова засмеялась.

— Я об этом тоже подумала, но Полина сняла бы с меня кожу заживо, если бы я обмолвилась об этом. Ему около ста лет.

Брови Элеоноры съехались от арифметических расчетов, которые она пыталась сделать. «Больше девяноста, это точно», — наконец, подсчитала она.

— Я помню, он женился, когда ему было под сорок, в 1820 году. У меня была тетя — она уже умерла — она так и не смогла с этим смириться. Она так его любила. И он обращал на нее внимание. Но Соланж — твоя бабушка не оставила тете Алисе никаких шансов, и та даже пыталась покончить собой.

Скарлетт стало грустно.

— А что она сделала?

— Выпила бутылку болеутоляющего средства. Она была при смерти.

— И все из-за деда!

— Он был очень красив. У него была отличная солдатская выправка. И, конечно же, французский акцент. Когда он говорил, «доброе утро», это звучало, как в опере. Десятки женщин сходили по нему с ума. Я слышала, мой отец говорил, что когда Пьер Робийяр приходил к церковь Гугенотов, там службу читали на французском, она была битком набита женщинами, а корзинка с подаяниями была полна с горкой. — Элеонора мечтательно улыбнулась. — И, только подумай, моя Алиса вышла замуж за профессора французской литературы из Гарварда. И вся ее практика во французском очень ей пригодилась.

Скарлетт не хотела, чтобы Элеонора отклонялась от рассказа о деде.

— Это прекрасно, но что дальше было с дедом? И бабушкой? Я вас спросила о ней однажды, но вы ушли от ответа.

— Я даже не знаю, как и сказать. Она была очень необычной женщиной.

— Она была красивой?

— И да и нет. О ней сложно говорить. Она была такой переменчивой. Как настоящая француженка. Французы говорят, что женщина не может быть понастоящему прекрасной, если в ней нет чего-нибудь гадкого. Они очень тонкие люди, очень мудрые. Англо-саксонцам их никогда не понять.