Как ей будет его недоставать. Раз или два за последнее лето его ласки и поцелуи возбудили в Вероне ответное желание, испугавшее ее своей силой. Но она ни разу не потеряла контроль над собой. Она не разделяла взгляды Стефана на брак, легкое отношение к тому, что в викторианскую эпоху называлось «грехом». Она была воспитана в традиционной семье, и хотя сама была художницей, уважала строгие границы морали!

Стефан по-прежнему не обращал на нее внимания.

Верона робко подошла к нему и заглянула через плечо.

Это был портрет Пэтси, дочки привратника, живущего на первом этаже. Девятилетняя девочка с удивительно светло-голубыми глазами и дикими джунглями кудряшек, словно вырезанными из черного дерева. У нее было обаяние эльфа – грязного и озорного. Стефан схватил всю ее проказливость и красоту, взявшихся бог весть откуда. Отец девочки был пьяницей, а ирландка мать – неряхой. Но портрет был просто потрясающ. Верона забыла вдруг все свои печали. Все, что в ней было от художницы, вдруг заговорило острым предчувствием.

– О, Стефан, просто восхитительно. Это будет лучшая вещь на твоей выставке.

Стефан не обернулся к ней, чтобы ответить, но девушка видела, как он слегка приподнял плечо, макнул кисть в бутыль с пиненом, вытер ее о тряпочку и, сделав шаг назад, наскочил на Верону.

Стефан извинился, все еще не глядя на нее и не отрываясь от портрета.

Сердце Вероны вдруг сильно застучало, бледные щеки порозовели и она возмущенно заговорила:

– Нельзя ли зажечь огонь, здесь ледяной холод. Я замерзла.

Стефан обернулся и посмотрел на нее. А потом, поклонившись, с преувеличенной вежливостью ответил:

– Прошу прощения, но я не чувствую холода. Но если вам угодно, я сейчас же затоплю.

Он снял очки, порылся в кармане и вытащил две банкноты в полкроны и одну десятишиллинговую. Затем чертыхнулся себе под нос.

Верона сразу же нашла свою сумочку и выудила шиллинг.

– У меня есть один, Стефан.

Он взял деньги и затем сунул ей полкроны.

Верона пыталась вернуть монету.

– Не беспокойся, пожалуйста, мне не нужна сдача.

Стефан отказался взять у нее монету и положил шиллинг в счетчик.

– Возьми шиллинг и шестипенсовик и отдай беднякам, когда пойдешь в воскресенье в церковь, – иронически проговорил он, поднося спичку и зажигая газовый камин, который тут же шумно зашипел.

– Боюсь, что я сегодня не слишком гостеприимен. – добавил он. – Скоро я поставлю чайник. А вот перекусить у меня нечего. Ты не возражаешь?

Верона закусила губу и скривилась, словно собиралась заплакать. Она проговорила;

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь о церкви?

Стефан сунул руки в карманы и угрюмо посмотрел на нее.

– Я полагаю, ты теперь будешь регулярно посещать церковь, раз уж ты решила порвать все связи с языческим миром искусства и стать высоко респектабельной женой офицера Его Величества.

Верона глотнула воздух.

– Ты недоволен, Стефан?

– Несомненно. Не могу сказать, что я от этого в восторге.

– И все-таки, почему мир искусства должен быть языческим? Разве нет художников, которые посещают церковь?

Стефан рассмеялся, но смех его был горьким.

– Деточка, не надо анализировать. Я не собираюсь вступать с тобой в дебаты на тему:

«Должен художник ходить в церковь или нет?»

– Нет, ты просто хочешь нагрубить, – ответила девушка.

– Извини, – кратко проговорил он.

Верона боролась с желанием заплакать. Она не знала, что Стефан мог быть таким недобрым. И все же, пока ее наполненные слезами глаза с упреком смотрели сквозь длинные шелковистые ресницы, она вдруг заметила, какой болезненный вид был у Стефана.

Стефан Бест никогда не был красивым в общепринятом смысле. Слишком худой и угловатый, с крупным носом и большим, сардонически скривленным ртом. Только светло-карие глаза его были примечательны – необычайно большие и блестящие. Казалось, что они обладают почти устрашающей силой проникать вглубь людей и вещей.

Увидев, как сильно изменился Стефан, Верона смягчилась. Ей пришло в голову, что он болен, потому что несчастен. Удар от новости, которую она ему вчера вечером сообщила, оказался сильнее, чем она предполагала.