– А разве здесь вам плохо, Валентин?
– сказала баронесса Нина, глядя на него и в то же время бросив взгляд на Митеньку.

– Мне нигде не бывает плохо, - сказал Валентин, - когда мне плохо, я уезжаю. Хорошо бы ограничить имущество двумя чемоданами, чтобы быть вольным человеком каждую минуту. Странники - самые вольные люди. Я с удовольствием сделался бы странником.

Валентин держал в руке пустой стакан и смотрел куда-то вдаль перед собой.

– В жизни только и есть две прекрасные вещи: воля и женщины. Но женщину я терплю только до тех пор, пока она не завела порядка и домашнего очага, не говорю уже о беременно-сти, беременная женщина прежде всего безобразна. Вот интересная женщина, - прибавил Валентин, широким жестом указав на слушавшую его с детским наивным вниманием баронессу Нину.
– Она ничего не умеет делать, проста душой, и у нее красивое тело.

– Валентин, ради бога!
– воскликнула баронесса Нина, делая вид, что не может слушать таких вещей и сейчас зажимает уши.

– А простота души у женщины заменяет то, чего, быть может, ей не дано, - продолжал Валентин, не обратив внимания на испуг баронессы Нины.

– Ну смотрите, какой он!
– сказала, как бы по-детски жалуясь, Нина, обращаясь к Митеньке, точно прося его защиты.

– Но он очень славный, - тихо и просто сказал Митенька, сев около баронессы Нины с той стороны, куда она лежала головой.

– О, он дивный!
– сказала также тихо баронесса, повернув к Митеньке голову и глядя на него более продолжительно, чем этого требовала сказанная ею фраза.

Митенька смотрел ей в глаза и не мог удержаться, чтобы не смотреть на ее обтянутое тонким шелком пышное ленивое тело.

– Если хочешь, сойдись с ней, - сказал Валентин.

– Ну что ты говоришь?.. Бог знает что!..
– сказал, растерявшись и покраснев, Митенька, быстро взглянув на баронессу, потом на Валентина.

– Неудобного вообще ничего нет, а здесь и подавно.

– Он несносен!
– сказала баронесса Нина, как бы оскорбленная. Она встала и пошла из комнаты.
– Вы меня выжили сегодня, Валентин, - сказала она в дверях.

Валентин не обратил никакого внимания на слова баронессы.

– Да... странник - самый вольный человек на земле, - повторил он. Вот Авенир тоже свободный человек, я тебя сегодня по дороге в город завезу к нему, тебе необходимо с ним познакомиться, а мне необходимо пригласить его на заседание Общества по поручению Павла Ивановича.

– Зачем в город?
– спросил озадаченно Митенька.

Валентин несколько удивленно поднял складки на лбу и, пригнув голову, посмотрел на Митеньку.

– Ведь ты же сам мне сказал, что тебе нужно подать жалобу на мужиков.

– Это ты сказал, что мне ее нужно подать, и мне просто тогда было как-то неловко разубе-ждать тебя.

– Нет, тебе надо съездить, - сказал Валентин, внимательно выслушав его.

– Но меня дома ждут. Я велел позвать людей.

– Каких людей?

– Плотников... они будут ждать.

– Брось плотников, пусть ждут. Дело твое совершенно не важно, и вообще всякие дела не важны.

– А что же важно?
– спросил Митенька.

– То, что мы сейчас сидим здесь и говорим, а перед нами простор, сказал он, показав широким жестом в окно, за которым виднелись луга в косом предвечернем освещении.

"Так и быть, в город поеду для его удовольствия, а жалобу подавать не стану", - сказал себе Митенька.

– Федюков оттого и мучается, что никак не может отрешиться от дел, проговорил Валентин.

– Вовсе не потому, - сказал обиженно Федюков, оторвавшись от книги и глядя на макушку сидевшего в кресле Валентина, - а потому что я по рукам и ногам связан семьей. Кругом серая, беспросветная по своей ограниченности среда, и ни в чем нет истины.

– Брось среду.

– Куда же я ее брошу? А что касается дела, так я совсем наоборот, я не делаю, - сказал Федюков, делая шаг к Валентиновой макушке и тыкая пальцем в воздухе на словах "не делаю".
– Потому что делать что-нибудь в этой стране - это значит на каждом шагу поступаться свои-ми основными принципами. А в этом меня еще никто упрекнуть не может. И потом, это значит очутиться в обществе ограниченных ослов, жвачных, да еще зависеть от них... Я бы тоже куда-нибудь, закрыв глаза, уехал, если бы не семья. Я понимаю тебя, Валентин, - сказал он, подойдя к Валентину и крепко пожав ему руку. И два чемодана твои понимаю. Ты напрасно думаешь, Валентин, я все истинно возвышенное понимаю. Вот ты говоришь, что тесно здесь. И я чувст-вую, что тесно. Разве я не чувствую? У меня здесь (он ударил себя по груди) целые миры, а среди чего я живу?

– Давай свой стакан, - коротко сказал ему Валентин.

Федюков махнул рукой и покорно подставил стакан.

– Где я ни бываю, я везде пью, - сказал Валентин.
– Уметь пить это великое дело.
– Он вдруг серьезно посмотрел на Митеньку и сказал:

– Вот ты не умеешь пить, это не хорошо. Когда пьешь, находишь свободу, которой в жизни нет.

– В этой убогой жизни, - поправил Федюков, приподняв палец, и крикнул: - Верно!
– Он выпил и крепко ударил по столу опорожненным стаканом.