Мама — это все-таки мама, она, чуть что — закатывает истерику, и вся беседа сходит на нет.

— Что значит «то-се»? — спросил Куз, вернув Настю на землю.

— Ну... — она покосилась на маму. Та курила, роняя пепел на стол, поглощенная своими мыслями. — Спрашивал, не замечала ли я чего подозрительного.

— Подозрительного? А что именно его интересовало? Вот интересно. Как стервятники слетаются на... — Он быстро посмотрел на Раису. Она никак не отреагировала. — Извини, — на всякий случай сказал Куз. — Да... Так чего ему там надо было подозрительного?

— Он на убийство намекал.

Эти страшные слова дались Насте без особого напряжения. Она сама удивилась, ожидая, что снова на глаза навернутся слезы. Но их не было. Настя как-то изменилась за последние двое суток.

— Вот как? — Куз придвинулся к ней поближе.

«Ха, да он же журналист! „Делатель новостей“! Это же его хлеб! Вот он сейчас вопьется, аки клещ...» — Настя не успела додумать до конца, когда Куз снова заговорил:

— Только пойми меня правильно, Настя. Я не искатель сенсаций. Но в этом деле надо разобраться. Если следователь прав, то, возможно, и вам грозит опасность.

— Нам? — перешла на крик Раиса. Оказывается, она не выключалась из их диалога. — Нам грозит опасность? Да пошли они все! Суки, твари, ненавижу!

Пришел черед удивляться Насте. Чего это она вдруг?

Куз, напротив, словно ждал подобной реакции и спросил:

— Ты, Рая, кого имеешь в виду?

— Да всю эту сволочь, которая вокруг Аркадия последнее время толкалась. Калмыков этот, главный урод. И его прихлебатели, в рот ему смотрели, только что жопу не лизали.

— Ну, ты, Раиса, держи себя в руках, — Куз покосился на Настю.

— Да ладно тебе, Куз, не будь ханжой. Настька моя и не такое слышала. А эти гады — про них по-другому и сказать нельзя.

— Погоди, не суетись, — Куз слегка хлопнул ладонью по столу. Потом налил себе водки, подумал мгновение и долил Раисе. Глянул на Настю, та кивнула. Куз покачал головой, но плеснул и в ее рюмку. Чуть-чуть. — Рассказывай, в чем там дело? И какое отношение имеет к этому Калмыков?

— Калмыков... — Раиса, словно отрезвев, провела ладонью по лбу. — Марк, а я ведь толком и не знаю, что у них там случилось. Мне известно, что этот Юрий Федорович долбаный пытался впутать Аркашу в какую-то темную историю. За большие деньги, естественно. Аркадий толком мне не рассказывал, только как бы невзначай заметил, что можно обеспечить себя на всю жизнь. Однако такие игры не по нему. А с Калмыковым этим последнее время какие-то бандиты в обнимку ходили, он с ними только что не целовался. Вот Аркадий и вышел из дела, чтобы не бежать с этим быдлом в одной упряжке. Это все, что я знаю. Аркашенька старался нас уберечь от неприятностей, говорил, что дома отдыхать нужно.

— Да-а... — протянул Куз, вертя в пальцах полную рюмку.

— А следователь сказал, что дело закрыто. Несчастный случай.

— Да? И на убийство намекал?

— Ну, он говорил, что это его собственные предположения. Частное, так сказать, дело. Предупредил, что визит неофициальный.

— Именно это мне больше всего и не нравится, — заметил Куз и выпил свою водку.

— Ну, делись впечатлениями.

Голос принадлежал высокому худощавому мужчине — вот все, что Моня мог сказать о собеседнике. Тот стоял в гостиной у окна, в тени, а сам Моня сидел под ярким светом торшера в мягком кресле, низком, вроде бы уютном и комфортном. Однако Моня сразу понял, почему ему предложили в него сесть. Еще бы, с такого не вскочишь, не вылетишь пружиной. Пока будешь выбираться да ноги выпрямлять, двадцать раз скрутят. Гостеприимные, в общем, хозяева.

Сзади над Моней нависал Пегий. В дверях — двое, одного из них, Рыбу, Моня хорошо знал. Через Рыбу получал указания от «командира», как уважительно называл своего босса посредник. Рыба, мужичок под пятьдесят, хоть и лысеющий, с брюшком, был все же в хорошей форме. Моня как-то видел Рыбу в спортзале, где тот назначил ему очередную встречу. Отметелил он тогда в спарринге двоих молодых так, что мама не горюй!

— Так я внимательно слушаю, — повторил худощавый.

— А что говорить-то? Все в елочку сделали. Пуганули черных, чтобы знали, с кем дело имеют. Вряд ли опять полезут.

— Отчего же им не полезть?

— А оттого, что дикари они. В смысле леваки. Ну, то есть не входят ни в одну банду. Сами по себе, рыночные умельцы. Их всего-то человек десять, а деловых — пара-тройка. Остальные — шестерки. Решили по-легкому в Питере наварить. Ни хрена у них не выйдет. Постреляют их свои же рано или поздно. За наглость.

— Да?

— Зуб даю.

— На хера мне твой зуб, скажи, а? Мне нужен чистый рынок.

— Так я и чищу, о чем базар?

— Вовик твой там как?

— Вовик остался лежать на поле брани. Награжден посмертно. Сеструхе его я денег выслал, написал, что погиб ее Вовик, как герой, защищая честь и достоинство.

— Ладно, не тренди. Сделал дело, молодец. Тут я хотел с тобой лесную историю вспомнить.

— А что там такое? — Моне вдруг стало неуютно. Он не совсем точно выполнил задание, приказано было не грабить, а он не удержался-таки, три «тонны» баксов не шутка. Ну, если у фраера в пиджаке лежат три «тонны», чего ж их не взять.

— Ты все точно сделал?