– Я и сам хотел бы это знать, – пробормотал он. – Присядьте, – пригласил фрай Луис, и важный аристократ повиновался.

Наступила пауза, которую наконец прервал доминиканец. Он, все больше распаляясь, повел речь о колдовстве и демонологии, подчеркивая, что темные силы способны сделать греховным то, что изначально вовсе греховным не было. Подробно остановился на происхождении и природе дьявола, намекнул на множество средств и ловушек дьявола и опасности, вытекающие из их умелой маскировки. Антихрист, уверял он, был зачат от злого духа, точно так же как и проклятый ересиарх Лютер.

Проповедь продолжалась. Она была исполнена иносказаний и наскучила дону Педро.

– Какое все это имеет отношение ко мне? – справился он.

Монах наклонился к дону Педро и придавил его плечо рукой.

– Готовы ли вы поступиться вечным блаженством в обещанном вам Царствии Небесном ради эфемерного плотского удовольствия? – мрачно спросил доминиканец.

– Спаси меня Бог, конечно нет.

– Тогда остерегитесь, брат мой!

– Чего?

– Бог создал женщину, чтобы подвергнуть мужчину испытанию, – уклончиво ответил монах. – Горе тому, кто его не выдержит!

– Произнеси вы это по-китайски, я, возможно, понял бы вас лучше, – раздраженно сказал дон Педро.

– Эта женщина… – начал монах.

– Если вы имеете в виду леди Маргарет Тревеньон, извольте либо выражаться иначе, либо вообще молчите.

Дон Педро поднялся, еле сдерживая негодование. Но фрай Луис не утратил самообладания.

– Слова ничего не значат. Важен тот факт, который они выражают. Эта леди, милорд, не поддается обращению.

Дон Педро посмотрел на него, теребя бородку.

– Хотите сказать, что вы как проповедник не можете воздействовать на нее?

– Никто не сможет на нее воздействовать. Она одержима.

– Одержима?

– Да, она одержима дьяволом. Она прибегает к помощи нечистой силы. Она…

Склонившись к нему, дон Педро процедил сквозь стиснутые зубы:

– Замолчите, безумец! Вас обуяло тщеславие, вопиющая гордыня подсказывает вам: раз у вас не хватило ума убедить леди Маргарет, значит ее языком глаголет дьявол. Жалкая выдумка, частенько служившая оправданием бездарным служителям культа!

Монах, однако, пропустил обидное замечание мимо ушей.

– Все не так просто. Милостью Божьей мне было открыто такое, что следовало понять раньше своим человеческим умишком. У меня есть доказательство. Доказательство, вы слышите? Оно было бы и у вас, не околдуй она вас, не опутай своей дьявольской паутиной.

– Ни слова больше! – Дон Педро пришел в ярость. – Вы делаете слишком далеко идущие выводы, господин монах. Не испытывайте моего терпения, не то я могу и позабыть про ваше монашеское облачение.

Поднялся и монах. Он был на полголовы выше дона Педро, суров и непреклонен в своем инквизиторском рвении.

– Никакие угрозы не заставят замолчать человека, который, подобно мне, сознает свое право говорить правду.

– Так у вас есть такое право? – Дон Педро внешне не выказывал гнева. К нему вернулась присущая ему насмешливость, но сейчас в ней было что-то зловещее. – Запомните, у меня тоже есть кое-какие права на этом корабле, и среди них – право выкинуть вас за борт, если вы будете особенно докучать.

Фрай Луис отпрянул в ужасе, но не от угрозы, а от чувства, под влиянием которого дон Педро ее высказал.

– И вы это говорите мне? Угрожаете святотатством – не более не менее? Вы уже настолько заблудший, что поднимете руку на священника?

– Убирайтесь! – приказал дон Педро. – Ступайте, пугайте адом бедолаг на полубаке.

Фрай Луис сложил руки под накидкой, приняв прежний безучастный вид.

– Я пытался предостеречь вас. Но вы не слушаете предостережений. Содом и Гоморра [72] тоже не слышали предостережений. Берегитесь и помните об их судьбе!

– Я не Содом и не Гоморра, – последовал горький ответ. – Я дон Педро де Мендоса-и-Луна, граф Маркос, гранд Испании, и мое слово – главное на этом корабле, а мое желание – единственный закон. Не забывайте об этом, если не собираетесь вернуться на родину, как Иона [73] .

Какое-то время фрай Луис стоял, глядя на него непроницаемым гипнотическим взором. Потом поднял руки и накинул на голову капюшон. В этом жесте было что-то символическое, словно он хотел подчеркнуть окончательность своего ухода.