Двор сотникова дома. Вбегает Философ. Жадно пьет, так долго пьет, что странно становится, куда это в него столько в одного? Напившись, обливает голову, весь облился, отряхивается, летят брызги.

Философ. Боже ж мой… боже ж мой… может ведь такая дрянная напасть рухнуть на человека. И ведь рухнет же, и не как-нибудь, а прямехонько на загривок, и вцепится лютой хваткой, и еще так ловко усядется, и пошел скакать человек: будто бешеный конь, только что не ржет. (Ощупывает шею.) Нет, не можно человеку терпеть такое нападение на свою природу и исполнять скачки на потеху всему миру… Что останется от козака, если шея у него гудит, будто он вол подъяремный пропахал поле, а душа и того хуже… лепечет, и плачет, и смеется безо всякой разумной причины, и сладость, и тошнота в ней намешались, и вот-вот лопнет козацкое сердце… Однако ж пора и улепетывать с этих мест, коли тут такие чудеса водятся. (Хочет уйти.)

Входит Хвеська.

Хвеська. Ах, пан Философ! А вы уже проснулись!

Философ. А? Кто тут? Чего тебе?

Хвеська(хихикает). А я удивляюсь, что вы проснулись уже. Я думала, вы будете до полудня валяться.

Философ(залюбовался Хвеськой). Знайте же, многоуважаемая Хвеська, что не то что сон, а даже самая легкая дрема не коснулась очей моих.

Хвеська. Это видно, что вы с Киева, пан Философ. У нас по ночам спят люди и глядят честные сытые сны.

Философ. Ах, стоит ли говорить о такой никчемности, несравненная Хвеська! Есть кое-что и поважнее снов! И если человек не спит, то у него к тому может оказаться причина.

Хвеська(вглядывается). Что-то у вас вид помызганный, пан Философ. Лицо у вас маленько помялось.

Философ. С чего бы это могло так сделаться?

Хвеська. А я думаю, может, к вам соняшница пристала или болячка?

Философ(значительно). Болячка высшего порядка, о несравненная Хвеська.

Хвеська. Надо вам траву попить или примочку сделать. Примочка оттянет всю вашу болячку, пан Философ.

Философ. Не надо примочку! А вот отгадайте-ка лучше, ослепительная Хвеська, отчего это колотится мое сердце? (Приобнял Хвеську.)

Хвеська. Ай, пан Философ, какой вы быстрый!

Входит Спирид.

Философ. А-а, брат Спирид!

Спирид. Здорово, Философ! Ты слыхал новость?

Хвеська. С самого утра у него новость. Поспал-проснулся и уже успел-таки изловить где-то новость!

Спирид. А тебе сказано было на кухне находиться!

Хвеська. Это кто же мне указал, где находиться!

Философ. Ну скажи свою новость, Спирид. Ручаюсь, что глупость какая-нибудь, дрянь такая, что и слушать не стоит.

Спирид. Мы, конечно, в бурсе не учились и по писаному не больно разумеем, а только наша новость такая, что нынешней ночью, когда ты, пан Философ, мирно спал на лавке и выдавал своим носом рулады, из панского хлева сбежали две свиньи.

Хвеська. Ой!

Философ. М-да. А вот интересно, чего бы это им взбрело взять да и удрать посреди ночи из теплого хлева?

Хвеська. Ты откуда знаешь? Так и сбежали? Раньше всех узнал! Они что, проститься к тебе зашли?

Спирид. Да, Философ, никто не знает, по какой причине они это сделали, и что за бегство такое придумали, но только так оно и есть. (Хвеське.) А сказал мне это пастух Микола, а Миколе сказал самолично скотник Потрусь.

Хвеська. Ну и заработает же Петрусь кожаных канчуков!

Философ. М-да. Кожаные канчуки, да еще в большом количестве, это вещь нестерпимая.

Спирид. Ты не знаешь пана сотника. Философ. Не станет он за каких-то бездумных свиней махать кожаными канчуками.

Хвеська. Пан сотник не станет?! Это ты не станешь. Потому что это не твои свиньи, вот поэтому и не станешь. А пан сотник станет! Две бездумные свиньи! Посмотрите на него! Две бездумные! Ты знай, пан Философ, что наши свиньи самые толстые. И толще их нигде нету. Это тебе каждый скажет. Пойди спроси у любого тут, кто не знает наших свиней. На любой ярмарке народ сбегается смотреть на наших свиней. У нас свиньи тяжелые, пан Философ, серьезные, наши свиньи, пан Философ, это не плюнуть и растереть!