Но на меня теперь обращали не больше внимания, чем на жука из Дрелиной коробки. Я поднялся на второй этаж, к бархатному занавесу, за которым, судя по звукам, находился банкетный зал. Зайдя за огромную фарфоровую вазу с карликовым деревцем, я заглянул в щель меж портьерами, хотя что-то говорило мне, что Петеньки в зале нет. Действительно, среди мужчин в смокингах и нарядных дам, сидевших за длинным столом, его не было. Зато в углу, на крохотной сцене с микрофоном я увидел одного своего давнего знакомца. Это был очень известный поэт и телеведущий в серьезных передачах о культуре. Он что-то читал гостям - видно, из новых стихов, судя по листкам в его руках, полузакрытым глазам и мерной жестикуляции. Слов я не слышал из-за расстояния и гула голосов, вовсе никем не приглушаемого. Мне показалось, что поэта вообще почти никто не слушал, все были увлечены едой и беседой; но когда он закончил, все громко зааплодировали.

– Вам кого?

Я оглянулся. За моей спиной стояла молоденькая горничная в беленьком фартучке и с накрахмаленной наколкой в волосах.

– Э... я к госпоже Матусевич.

– Вы приглашены?
– недоверчиво спросила девушка, скользнув по мне взглядом.

– Я по делу... с господином Шелковниковым.

– А-а, мухи!
– оживилась она, блеснув глазами.- Пойдемте, я вас провожу.

Я понял, что ей самой очень хочется взглянуть на мух, и она рада предлогу. И, следуя за ней по анфиладе неосвещенных комнат, я с мелким удовольствием подумал, что Петенька, видно, пользуется тут кое-какой популярностью.

Шли мы недолго. Перед одной полуоткрытой дверью, прячущейся за очередной портьерой, девушка остановилась и осторожно заглянула в кабинет.

– Заняты...- разочарованно вздохнула она.- Сейчас докладывать нельзя. Вы подождите, кто-нибудь из них выйдет, и тогда можно. А мне придется вас оставить! Там гости... До свидания.

И она исчезла.

Это, конечно, уже что-то. Но ведь мне их закон не писан... Я тихонько раздвинул портьеры, намереваясь воспользоваться любой паузой в разговоре, чтобы напомнить о себе. В небольшом кабинете все было прекрасно видно и слышно за исключением меня. Окна отсутствовали, и свет давала лишь неяркая люстра над столом черного дерева, да еще под бронзовой курильницей в углу тлел огонек. По периметру стола были расставлены пузатые фигурки каких-то божков, не то китайских, не то индийских. Самая большая фигура - многорукой Кали возвышалась на книжном стеллаже, под которым в кресле сидела госпожа Матусевич, дама лет пятидесяти, с некрасивым, оплывшим и не менее неподвижным лицом, чем лица ее божков. Нежно-сиреневое вечернее платье с черными кружевами у рукавов, из которых вытекали два морщинистых водопада пальцев с торчащими на них камнями всех цветов... Что напоминает ее платье? "А! Папилео Улиссес",подумал я. В ту же секунду дама шевельнулась, и в ее ушах вспыхнули слепящим голубым огнем хрустальные звезды, в центре которых плавали крохотные точки.

Я посмотрел на Петеньку, сидящего слева от увядшей бабочки,- и не узнал его. Да и не мог узнать, ведь это был не он! Вместо живого, подвижного, полудетского лица застыла такая же деревянная маска, как у всех "присутствующих"; глаза остекленели, и, что-то говоря, он слегка раскачивался.

– Муха Света,- тянул Петенька низким, грудным баритоном, совершенно не похожим на его обычный звонкий тенор.- Муха Земли, Муха Неба. По воле Тримурти вы слились бы воедино, когда бы не были едины всегда... Когда Вайшья Прадат Шандарахкапур вселил себя в ведические мантры, он еще не знал...- Петенька сделал паузу и требовательно покосился на госпожу Матусевич.

– Еще не знал...- глухо откликнулась та, опустив веки.

– Он еще не знал, что на него указал Палец.

– Палец... Какой Палец?
– боязливо спросила дама, задвигавшись в кресле.

– Палец Кармы! Махатма Вайшья увидел в пустыне Гоби голубой светоч над барханами и поспешил на его зов. И обрел...
– Пауза.

– Обрел...
– донеслось из кресла.

– Обрел Муху Неба. И ее устами с ним наконец заговорил гуру Шри Карандашрати!
– Петенька вдруг сменил тон и заговорил своим обычным голосом, вполне буднично и по-деловому.- Теперь вы понимаете, Зося Аполлинарьевна, чего мне все это стоило. Я, как и Вайшья Прадат, достиг седьмой степени самосозерцания, и лишь после этого мне было позволено видеть Муху и говорить с ней.

– Да все я, Петенька, понимаю, только... дорого уж больно. Скинь мне,робко шепнула дама, придвигаясь к нему.

– Зося Аполлинарьевна!
– только и сказал Петенька, отодвинувшись и глядя на нее с укором. Дама покраснела.- Не говоря уже о святости Мухи, вспомним, что мне угрожало! На меня вышла непальская мафия... Они в ярости. Звонят мне с утра до вечера, угрожают расправой за разбазаривание национальных святынь! Как будто я не знаю, что не святыни их волнуют, а то же, что и многих других корыстных людей, меряющих все деньгами! (Дама потупилась и придвинулась. Он отодвинулся.) Скажу больше. Там у них есть один брахман - сволочь, попросту говоря,- его дух вхож к Иисусу Майтрейе и потому решил, что ему все дозволено! Он грозит лишить мой дух нирваны и уже трижды ломал над ним сухой бамбук...

– Гос-споди!
– ахнула Зося Аполлинарьевна.

Петенька стеклянно глянул на нее и удовлетворенно продолжал:

– Но это мы поглядим. Я его самого лишу нирваны, если вид Мухи не смягчит меня. Нельзя быть слишком добрым сегодня! Возьмите же ее, я беру с вас не шестьсот фунтов, а пятьсот, и перечислите уступленное мной храму Махадэвы. Счет я укажу, и... Отодвиньтесь от меня, пожалуйста!
– вдруг вырвалось у него.

– Есть он у меня, этот счет, Петенька, есть, в сумочке ношу...- заверила дама, не отодвигаясь.- А я - войду к Иисусу Майтрейе?

– Вы больше скидок, скидок просите!
– фыркнул он.- Ну ладно... Я буду молить за вас.

– Кого, Петенька?
– со сладким ужасом спросила дама.

– Ананду Махабхарату! Просить, так уж Высшие Силы. И не забудьте нужд моего теперешнего воплощения,- добавил Петенька, быстро покидая кресло после нового приближения дамы.

– Ему нужно есть...

– Только знаешь что?
– тоже меняя тон, вполне по-земному заговорила Зося Аполлинарьевна и погляделась в индийское зеркальце с рукояткой, изображающей что-то многорукое и танцующее.- По-моему, левая муха мне не идет. А?