– Прежде господа рвали душу, теперь - мироеды да кабатчики. Во всякой деревне мироед завелся: рвет христианские души, да и шабаш.

– Возьмем хоть бы Василия Игнатьева - какие он себе хоромы на христианскую кровь взбодрил. Крышу-то красную за версту видно; обок лавка, а он стоит в дверях да брюхо об косяк чешет.

– И все к нему с почтением. Старшина приедет - с ним вместе бражничает, долги его прежде казенных податей собирает; становой приедет тоже у него становится. У него и щи с убоиной, и водка. Летось молодой барин из Питера приезжал - сейчас: попросите ко мне Василия Игнатьича!.. "Ну что, Василий Игнатьич, всё ли подобру-поздорову? хорошо ли торгуете? Чайку вместе попьемте... вы, дескать, настоящий добрый русский крестьянин! печетесь о себе, другим пример показываете... И ежели, мол, вам что нужно, так пишите ко мне в Петербург".

– Одворнцу выкупил, да надел на семь душ! Совсем из мира увольнялся, сам барин.

– А теперь мир ему в ноги кланяется, как придет время подати вносить. Миром ему и сенокос убирают и хлеб жнут...

– Вот так легость! Нет, ты скажи, где же Правду искать?

– У бога она, должно быть. Бог ее на небо взял и не пущает.

Опять смолкли спутники, опять завздыхали. Но Федор верил, что не может этого статься, чтобы Правды не было на свете, и ему не по нраву было, что товарищ его относится к этой вере так легко.

– Нет, я попробую, - сказал он.
– Я как приду, так сейчас же к дедушке Еремею схожу. Все у него выспрошу, как он Правду разыскивал.

– А он тебе расскажет, как его в части секли, как по этапу гнали, да в Сибирь совсем было собрали, только барин вдруг спохватился: определить Еремея лесным сторожем! И сторожил он барские леса до самой воли, жил в трущобе, и никого не велено было пускать к нему. Нет уж, лучше ты этого дела не замай!

– Никак этого сделать нельзя. Возьми хоть Дуньку: как я приду, сейчас она мне все расскажет... Что ж я столбом, что ли, перед ней стоять буду? Нет, тут и до смертного случая недалёко. Я ему кишки, псу несытому, выпущу!

– Ишь ведь! Все говорил об Правде, а теперь на кишки своротил. Разве это Правда? знаешь ли ты, что за такую Правду с тобой сделают?

– И пущай делают. По-твоему, значит, так и оставить. Приходите, мол, Егор Петрович: моя Дунька завсегда... Нет, это надо оставить! Сыщу я Правду, сыщу!

– Ах ты, жарынь какая!
– молвил Иван, чтобы переменить разговор. Скоро, поди, столб будет, а там деревнюшка. Туда, что ли, полдничать пойдем или в поле отдохнем?

Но Федор не мог уж угомониться и все бормотал:

– Сыщу я Правду, сыщу!

– А я так думаю, что ничего ты не сыщешь, потому что нет Правды для нас; время, вишь, не наступило!
– сказал Иван.
– Ты лучше подумай, на какие деньги хлеба искупить, чтоб до нового есть было что.

– К тому же Василию Игнатьеву пойдем, в ноги поклонимся!
– угрюмо ответил Федор.

– И то придется; да десятину сенокоса ему за подо-жданье уберем! Батюшко, пожалуй, скажет: чем на платки жене да на кушаки третью пятишницу тратить, лучше бы на хлеб ее сберег.

– Терпим и холод и голод, каждый год все ждем: авось будет лучше... доколе же? Ин и в самом деле Правды на свете нет! так только, попусту, люди болтают: "Правда, Правда...", а где она?!

– Намеднись начетчик один в Москве говорил мне: "Правда - у нас в сердцах; живите по правде - и вам и ьсем хорошо будет".

– Сыт, должно быть, этот начетчик, оттого и мелет.

– А может, и господа набаловали. Простой, дескать, мужик, а какие речи говорит! Ему-то хорошо, так он и забыл, что другим больно.

В это время навстречу путникам мелькнул полусгнивший верстовой столб, на котором едва можно было прочитать: от Москвы 18, от станции Рудаки 3 версты.

– Что ж, в поле отдохнем?
– спросил Иван.
– Вон и стожок близко.

– Известно, в поле, а то где ж? в деревне, что ли, харчиться?

Товарищи свернули с дороги и сели под тенью старого, накренившегося стога.

– Есть же люди, - заметил Иван, снимая лапти, - у которых еще старое сено осталось. У нас и солому-то с крыш по весне коровы приели.

Начали полдничать; добыли воды да хлеб из мешков вынули - вот и еда готова. Потом вытащили из стога по охапке сена и улеглись.

– Смотри, Федя, - молвил Иван, укладываясь и позевывая, - во все стороны сколько простору! Всем место есть, а нам...