– Медуза, конечно.

– Почему?
– я пожал плечами. Мне казалось, что тут сказывалось личное пристрастие профессора к этим плавающим в воде "парашютам" - он однажды так их назвал.

– А вы вспомните, - профессор укоризненно покачал головой, - медуза-то ведь гораздо раньше почувствовала приближение шторма, чем блоха! Неужели вы не обратили внимания?

Я сказал, что заметил, конечно, в свое время это обстоятельство, но в дальнейшем не придал ему как-то особого значения. Может быть, у одних животных более чувствительный воспринимающий аппарат, чем у других, только и всего.

– Дело не в одном только строении организма животных, - возразил Петр Иванович, - а и в среде. Это же так легко было догадаться! В воде все колебания, в том числе и инфразвуковые, распространяются быстрее, чем в воздухе. Вот почему до медузы они доходят быстрее, чем до морской блохи, живущей на суше.

– Если бы, - продолжал он, - на Черноморской станции подошли к вопросу аналитически, а не шли бы эмпирическим путем, как они делали, они, конечно, взялись бы за изучение условий прохождения инфразвуков именно в водной среде. Здесь, кстати, нет тех местных помех, на которые жаловался Шавров. Вы устранили эти помехи, вернее - уменьшили их, а можно было избежать их совсем. Признаться, меня удивило, что вы не заметили этой простой вещи, она так бросалась в глаза. Вот почему я без особого пыла, как вы говорите, рассматривал тогда ваш проект.

– Почему же, - воскликнул я, - вы не сказали мне этого сразу, тогда же?

Мне стало неловко: я вспомнил свое самомнение, свою тогдашнюю убежденность в том, что именно я (с большой буквы) нашел наилучшее решение из всех возможных. А мое любование собой, своей ролью человека, бескорыстно отдавшего другим ценнейшую идею, показалось сейчас просто отвратительным.

– Вы забыли, - засмеялся Смородинов - он не замечал моего душевного состояния, - что вы разрабатывали свое устройство по секрету и показали мне чертеж, когда он был уже готов. Вот вам, еще один минус кустарного подхода к делу. А когда вы ознакомили меня с вашей идеей, что же я должен был сказать вам: разорвите ваш чертеж?! Это было бы неразумно. Я даже нарочно не сказал вам ничего о своем варианте предсказателя шторма.

– Вот это уже непонятно - почему?

– Я не хотел охлаждать ваше стремление помочь Черноморской станции.

– Но какой смысл имела вообще работа над УГМ? Почему пятая лаборатория, занимавшаяся инфразвуками, не переключилась на новую тему?

– Какой вы скорый на решения!
– пожал плечами профессор.
– Ведь прибор типа "гамарус" был в принципе уже готов! Его нужно было только доводить до совершенства и делать это быстрее, чем это делала пятая лаборатория. Ведь не мог же я сказать работникам пятой лаборатории: выкиньте из головы ваш прибор, пока я, профессор Смородинов, не придумаю другого, лучшего прибора, причем когда это будет и будет ли вообще, - никто не знает. Их прибор реально существовал, а мой был только идеей.

– Мы договорились с руководством станции, - продолжал Смородинов, - что пятая лаборатория будет продолжать работу над усовершенствованием своего прибора, а проблемой нового аппарата займется наш институт в Ленинграде. Не было смысла пятой лаборатории бросать начатую работу, не доведя ее до конца, а мне трудно было бы участвовать в разработке нового аппарата, если бы это дело поставить на Черноморской станции. Но все это время, пока шла работа над обоими приборами, мы консультировались: у меня спрашивали советов насчет УГМ между прочим, он сейчас во многом усовершенствован, вы его не узнаете; я в свою очередь получил необходимые мне данные у Черноморской станции, имеющей большой опыт по изучению физики моря.

– Один я не знал об этом сотрудничестве?

– Вы тогда вскоре уехали, а потом мы не виделись. Мы ведь с вами первый раз встречаемся с тех пор.

– Могли бы черкнуть письмецо!
– вырвалось у меня.

– Да ведь и вы не писали, - засмеялся Петр Иванович.
– Но кроме шуток: я знал о вашей работе, думал, что и вы осведомлены о нашей.

– Выходит, - сказал я с огорчением, - что вся моя работа пошла впустую.

– Ну, работать впустую никто бы вам не позволил, - сказал Смородинов серьезно. Он разгладил складки скатерти на столике за которым мы сидели, и стал развязывать узелки на бахроме.
– Вообще, имейте в виду, в науке всякая работа на пользу. Во-первых, накапливается опыт. А это очень ценная вещь. Кроме того набирается смелость в решении задач любой трудности, а это тоже необходимо для движения техники вперед. Ну, я не говорю уже о том, какое значение имеет, когда усилия многих и разных людей объединяются для достижения одной определенной цели. А это возможно только в процессе работы. Но и конкретные ваши труды не пропали даром. Кстати, - добавил он вдруг, - я должен поблагодарить вас за одну идею. Мы осуществили ее.

– Какую идею?
– удивился я.

– Ну, как же! Ваша идея о том, чтобы прибор докладывал о силе шторма и о времени его наступления.

– Откуда же вы узнали об этой моей идее?
– воскликнул я.

– Да вы сами как-то рассказали мне о ней еще там, в санатории.
– Я только мечтал, а вы сделали!

– Зато другую идею, - продолжал Смородинов, не обращая на мое восклицание никакого внимания, - другую, тоже очень хорошую идею мы как-то недооценили. Это, конечно, наш промах.

Он с огорчением развел руками.

– Какую вторую идею?

Я посмотрел на Петра Ивановича.

– Вы ведь задавались целью построить физический прибор размером с блоху? Ну, не буквально, конечно, а, так сказать, в принципе. И, надо признать, УГМ действительно получился очень небольшим по габаритам. А новая его модель, заканчиваемая станцией, - совсем крошечная: вроде приемника "Москвич". Наша же установка, - Петр Иванович вздохнул, - здоровенная. Состоит из трех частей очень громоздких.