— Мне кажется, ты не понимаешь, что в моей судьбе всегда было главным, не знаешь, что вело меня по жизни.

— Откуда такая уверенность?

Сибилла бросила отстраненный взгляд на Джованни и снова взглянула в глаза дочери.

— По той простой причине, что тебе ничего не известно об эпохе моей молодости. Ваше поколение — пустая порода, сухая лоза. Вы не мечтаете, не питаете надежд и даже ни о чем не сожалеете. Ни о чем.

— С чего ты это взяла?

Сибилла как будто не услышала вопроса дочери.

— Вы живете в эпоху потребления и золоченого материализма. Вас если что и волнует, так только вы сами. — Она вздохнула. — Возможно, это наша вина — мы были слишком пылкими, страстными, восторженными… на вашу долю ничего не осталось.

Диана почувствовала, как в ней пробуждается привычный гнев:

— О какой мечте ты говоришь?

Сибилла ответила удивленным молчанием, как будто пыталась оценить всю меру невежества дочери, а потом произнесла с пафосом в голосе:

— О революции. О революции, кладущей конец социальному неравенству. О власти пролетариата. О богатствах, которые революция отдает в руки тех, кто их производит, уничтожая эксплуатацию человека человеком!

Диана была потрясена. Так значит, подоплека всего этого дела, разгадка кошмара заключается в слове из пяти слогов. Раздражение в голосе ее матери усилилось:

— Да, детка, революция! Она была не бесплотной иллюзией, а вполне материальной яростью. Революция могла разрушить политическую систему, державшую в подчинении страны и подавлявшую дух народа. Мы могли освободить человека из его социальной и интеллектуальной темницы. Построить справедливый, благородный, мыслящий трезво и ясно мир. Кто осмелится утверждать, что это была не самая великая и не самая чудесная мечта на свете?

Диана не верила своим ушам: сейчас с ней говорила не буржуазка с бульвара Сюше. Такую Сибиллу она не знала. Мать никогда не рассуждала при ней ни о коммунизме, ни даже о политике. Но теперь это неважно. Сейчас она узнает историю жизни этой женщины и все поймет.

— В шестьдесят седьмом мне исполнился двадцать один год. Я писала работу для получения лицензиатскои степени на психфаке Нантерского университета и была обычной мещаночкой, правда, душой и телом преданной идеалам своего времени. Больше всего меня тогда интересовали коммунизм и экспериментальная психология. Я одинаково пылко мечтала отправиться в Москву, на родину победившего социализма, и в американский университет Беркли, где химики пытались проникнуть в тайны неизученных зон человеческого мозга, используя ЛСД и медитацию.

Героя моего романа звали Филипп Тома. Он был одним из самых прославленных ученых-психологов Нантерского университета… и видной фигурой в компартии. Я ходила на все его лекции. Он казался мне потрясающим, загадочным, недоступным…

Потом я узнала, что Филиппу нужны испытуемые для проведения тестов в психологической лаборатории больницы в Вильжюифе, и стала волонтеркой. Тома изучал подсознание и возникновение у человека паранормальных способностей. Он проводил серию парапсихологических опытов по образцу американских, и я уже в шестьдесят восьмом начала регулярно бывать в Вильжюифе. Меня ждало разочарование: тесты были скучными — приходилось в основном угадывать карточные масти, а сам Тома никогда в этой лаборатории не появлялся.

Прошло много месяцев, прежде чем мэтр вызвал меня. Я продемонстрировала статистически убедительные результаты, и Тома решил лично провести новую, углубленную серию тестов. Не знаю, что в тот момент потрясло меня сильнее: то, что я оказалась медиумом, или перспектива общения с моим кумиром.

Я окунулась в работу с головой, наслаждаясь временем, проведенным рядом с тем, кого теперь называла Филиппом. Уже тогда что-то в его поведении смутно меня настораживало. Он словно бы искал во мне некую завораживавшую его силу. Очень скоро я поняла, что Тома верит, будто и сам наделен силой: не экстрасенсорным восприятием, а психокинетическими способностями. Он считал, что может воздействовать на материю на расстоянии, в частности на металлы. Пару раз ему это действительно удавалось, но он не мог управлять силой по собственному усмотрению. В конце концов мне стало ясно: Тома завидует моему дару.

Разразились события мая шестьдесят восьмого года. Мы с Филиппом стали любовниками на баррикадах. Я физически осязала воплотившиеся в жизнь мечты и идеалы, но нас разделила волна ужаса: однажды, когда мы предавались любви и Филипп был во мне, я увидела в его глазах отблеск ненависти.

Суть происходившего я поняла много позже. Тома был теоретиком. Он видел себя генератором идей, высших устремлений и духовных сил. Я же вернула его с небес на землю, доказав, что он обычный мужчина, одержимый моим телом. Тома считал меня виновницей своего падения. Он верил, что я его сглазила и сила ушла.

Бунт длился несколько недель, потом рабочие вернулись к работе, а студенты к учебе. Тома поставил крест на всем революционном движении в Европе. Некоторые наши товарищи были так разочарованы, что отошли от политической борьбы, другие стали террористами, у Филиппа же был совсем иной план — он решил уйти на Восток, добраться до коммунистического лагеря и на себе испытать систему, которую так долго защищал. Больше всего ему хотелось попасть в парапсихологические лаборатории русских. Он верил, что там ему удастся разбудить свои психокинетические способности. Проблема состояла в одном — ему нечего было предложить Советам. В те времена, чтобы проникнуть за «железный занавес», необходимо было доказать Системе свою полезность. Тома понял, что я — его разменная монета.