– Да, – кивнула Розамунда. Потом, сама удивляясь своей безрассудной смелости, выпалила: – Говорят, что, возможно, именно вы стоите за этими нападениями!

Удивление, появившееся на лице Элеоноры, было настолько велико, что вряд ли его можно было счесть притворным.

– Я?! А зачем мне утруждать себя, причиняя вам вред? Я даже не знаю тебя.

– Вы знали мою мать.

Элеонора замерла, подозрительно прищурившись.

– И кто же была твоя мать?

– Ее звали Розамундой.

Элеояора, сжав рукой горло, медленно опустилась на королевский трон.

– Бог мой! Прекрасная Розамунда, – тихо сказала она и покачала головой. – Я должна была сразу заметить это. Ты очень похожа на нее. Только глаза и волосы тебе явно достались от Генриха.

– Моя мать…

Элеонора жестом велела ей замолчать.

– Твоя мать была прекрасна, но она была также молода и глупа. Она слушалась своего сердца. А я давным-давно поняла, что сердце легкомысленно и лучше прислушиваться к рассудку. – Она помолчала. – Однако у меня не было неприязни к твоей матери.

Заметив сомнение на лице Розамунды, Элеонора устало улыбнулась:

– Но я также не говорю, что она нравилась мне.

– Мне сказали… – неуверенно начала Розамунда, но Элеонора снова жестом велела ей замолчать.

– Да, я знаю, ходили слухи, будто бы я виновата в ее смерти. Но это не так. – Она помолчала, задумавшись на некоторое время. – Да, я могла бы приложить к этому руку, если бы все обернулось иначе, но, как оказалось, меня кто-то опередил.

Устремив взгляд куда-то вдаль, Элеонора рассеянно поглаживала ручку кресла из слоновой кости и вдруг произнесла:

– Я с самого начала подозревала епископа Шрусбери.

Розамунда вздрогнула:

– Шрусбери?

– Да. Он изучал искусство врачевания, когда воспитывался в монастыре, и имел обширные познания, особенно о ядах. И он был невероятно расстроен этой историей с твоей матерью и моим мужем. – Она обернулась, и на лице ее появилось обеспокоенное выражение. – Его отношения с моим мужем были крайне странными. Я могла бы поклясться, что он ненавидел Генриха.

– Ненавидел? – с удивлением спросила Розамунда.

– Да. Это иногда проскальзывало в его глазах, когда ой смотрел на Генриха и думал, что больше никто не видит этого. – Она помолчала, потом озадаченно покачала головой: – И в то же время он был по-собачьи предан Генриху. Возможно, я ошибаюсь. Может, он просто ревновал.

– Ревновал?

– Я думаю, бедный епископ был безумно влюблен в твою мать. Насколько я понимаю, он считал ее святой. Мне известно, что он не спускал с нее глаз, шпионил за ними обоими. – Элеонора передернула плечами. – Это была какая-то безумная любовь.

– Но если он любил ее, зачем же нужно было убивать?

– Да потому, глупышка, что она не любила его, – с раздражением объяснила королева. – Или же потому, что она позволила Генриху совратить ее. Ведь ее падение с пьедестала было таким болезненным, разве нет? Не может святая жить в грехе с дьявольским отродьем.

Розамунда раздумывала над этими словами, когда Элеонора вдруг сказала:

– Ты очень похожа на нее. Эти нападения на тебя начались после того, как он приехал в Гудхолл?

Розамунда удивленно заморгала:

– А откуда вам известно, что он был в Гудхолле?

Элеонора снисходительно посмотрела на нее:

– Мы уже довольно давно осведомлены, что он в Гудхолле. Я просто не знала, кому теперь принадлежит замок.

– О! – Розамунда приняла это объяснение на веру и, нахмурившись, признала: – Эти попытки начались вскоре после его прибытия.

Элеонора совсем не удивилась.

– Я бы присматривала за ним. Меня всегда бросало в дрожь при виде его. Он фанатик, такие люди всегда опасны. Правда, Генрих не хотел слушать меня, когда я пыталась сказать ему об этом. – Ее губы горько скривились, и она нетерпеливо заерзала на троне. – Меня утомила эта беседа. Можешь идти.

Медленно кивнув, Розамунда присела в реверансе и попятилась из зала, но в дверях остановилась и сказала:

– Благодарю вас за все, что вы мне рассказали.

Удивление промелькнуло на лице старой королевы, и оно немного смягчилось.

– Не за что.

Розамунда закрыла дверь и торопливо пошла по коридору. Мысли вихрем проносились в ее голове. Мог ли епископ Шрусбери быть виновником нападений? Она поверила словам Элеоноры о том, что королева не причастна к этому, Двадцать лет слишком долгий срок, чтобы таить злобу.