– Матушки наши! Молитвенницы! Простите, Христа ради!

За ней другая. Еще звонче крикнула:

– Куды гонют вас от храма божьего?

Третья прямо в ноги лошади игумниной. И петуха из рук выпустила.

– На нас не посетуйте! Богу не пожальтесь!

Заголосили истошным воем. Отозвались десятки режущих женских воплей. С улиц на плач прохожие метнулись. Конный солдат с пакетом на всем скаку лошадь остановил. Застыл в любопытстве. Торговка Филатова тележку с пирожками бросила.

К нему ринулась:

– За что над верой Христовой ругаетесь? Покарат!.. Дай срок, покарат!

Задвигалась толпа. Визги женские всколыхнули. Загудели мужчины:

– Не дадим монастырь на разгром!

– Кому монашки помешали? Кого трогали?

Юркий и седеаький учитель бывшего духовного училища, староста церковный, к подводам вынырнул. Задребезжал старческий выкрик:

– Где же свобода вероисповедания? Свобода вероисповедания, правительством разрешенная, где?

Толпу подхлестнул:

– Правое нет!

– Ленину жалобу послать!

– Произвол местных властей!

– Богоотступники! В жидовскую синагогу никого не поселили. Жиды, христопродавцы!

– Ага! Да! В мечеть да в костел не пошли! В православный монастырь подзаборников поселили. В православный... Ни в чей...

А "подзаборники" шумной ватагой уж со двора высыпали.

Круглыми глазами всех оглядывали. Весельем скандала упивались. Под ноги, как щенки бестолковые, всем совались. Гришка про тоску и побег забыл. Сияли серые глаза, и головенка с восторгом из стороны в сторону покачивалась.

Чудно!.. Бабы орут, у мужиков морды красные. А монашки чисто куклы черные на пружинах. Туды-суды кланяются. Губы поджали.

– Ишь, изобиделись!

И, набрав воздуху в легкие, полный задором бунтующим, Гришка около игуменьи прокричал; - Сволочь чернохвостая!

Диким концертом бабы отозвались:

– Над матушками пащенок ругается!

– Молитвенницу нашу материт!

Смяли бы Гришку. Но часовой его за шиворот схватил.

К стене монастырской отбросил. А сам только очухался. На скандал загляделся было. Другой тоже оправился и во двор крикнул:

– По телефону скажите! Наряд нужно!

Но шум уж разнесся по городу. С разных концов мчались конные.

– Расходись... Расходись...

– Граждане, которы не монастырски, назад подайтесь...

Назад!..

Монашка одна визгнула и наземь кинулась. Конный к ней метнулся:

– Подсадьте матушку на подводу... Под бочок, под бочок берись. Клади... Гражданка игуменына, на подводу пожалыте.

Подмогните! Проводите!

Смешливый стекольщик, в толпе застрявший, загоготал; - Ишь ты! Ухажер военный подсыпался.

Живо подхватили:

– Гы-гы... Га-га... И монашкам хотится с кавалерами-та.

– Хотится с ухажерами пройтиться... Ха-ха-ха...

– Лешаки-окаянные. Хайло-то распустили. Матушки наши!

Печальницы!..

– Ы-ы-ы... Еще на копеечку, тетенька, поголоси, советску десятку отвалю...

– Охальники! Кобели проклятые]

– Ах, не выражайтесь, пожалуйста. Пойдем, Маня.

– Гы-гы-гы... "Пойдем, Маня". Фу-ты; ну-ты, ножки гнуты... Юбка клош, карман на боку... Барышни-сударышни!

– Глянь-ка, глянь-ка, монашки добро укладают.

– Ишь, стервы, вышли с узелками. Убогие! А позади сундуки тащат.

– У игуменьи в подполье чугун с золотом нашли.

– Сто аршин мануфактуры!

– Какие мученицы, подумаешь! Не на улицу выгоняют. Молиться и поститься и там можно. Правда, Вася?

– Я, как коммунист, губисполком одобряю.

– А я не коммунист, но тут я их понимаю. Детей девать некуда. П-а-нимаю.

– Знамо, околевать ребятам-то, што ли? Им тут покои да послушницы, а дети под заборами.

– Которы сироты... В пролубь их, што ли?

– Ну-ну, расходись... Граждане, граждане! Осадите!

Монашки юбки подобрали. Суетливо вещи укладывали.

Иконописность свою потеряли. Толпа гудела. Сочувствие монашкам в разговорах сгасло. Гришка от стены тихонько отделился и в толпу шмыгнул.

III

Вот один мужик на станции про себя рассказывал, сколько ему по разным городам шманяться пришлось. И говорит: "Планида у меня такая беспокойная". Гришка тогда засмеялся. Со всеми вместе, а не понял. А теперь вспомнил, к себе применил: