– Ну, слава богу, кончил!

– Прочитайте-ка, что вы там намарали.

– Зачем марать? Я написал в точности все, что требуется.

– Читайте, говорю!

Войт взял бумагу и, держа ее обеими руками, начал читать:

– "Войту Вжецёндза. Во имя отца и сына и святого духа. Аминь. Начальник приказал, чтобы рекрутские списки были сейчас после божьей матери, а тут все ментрики в приходе у священника, а также равно наши ребята, что ходят на жнитво, понятно?
– чтобы были вписаны; и их прислать перед божьей матерью, как сравняется восемнадцать лет, а в случае если этого не сделаете, получите по башке, чего себе и вам желаю. Аминь".

Почтенный войт каждое воскресение слышал, как ксендз именно этими словами кончал свою проповедь, и такое окончание казалось ему не только необходимым, но и отвечающим всем требованиям хорошего слога; между тем Золзикевич, прослушав до конца, расхохотался.

– Разве так пишут?
– спросил он.

– Напишите вы получше.

– И напишу, а то мне стыдно за всю Баранью Голову.

Сказав это, Золзикевич сел, взял перо, описал им несколько кругов в воздухе, словно для разгона, и начал быстро писать. Через несколько минут уведомление было готово; тогда автор, откинув волосы, прочитал вслух:

– "От войта Бараньей Головы войту Вжецёндза.

Так как по распоряжению начальства рекрутские списки должны быть готовы к такому-то числу такого-то года, то уведомляю войта Вжецёндза, чтобы метрики крестьян деревни Баранья Голова, находящиеся в приходской канцелярии, из оной канцелярии вытребовать и выслать в деревню Баранья Голова в кратчайший срок. Крестьян же деревни Баранья Голова, находящихся на работе во Вжецёндзе, в тот же день доставить".

Войт жадно ловил каждый звук, и лицо его при этом выражало восторг и почти религиозное благоговение. Все это казалось ему прекрасно, торжественно и вместе с тем сугубо официально. Взять к примеру хотя бы начало: "Так как рекрутские списки" и т.д. Войта неизменно восхищали эти "так как", но научиться им он никак не мог. Начало, впрочем, ему еще кое-как удавалось, но уж дальше - ни с места. У Золзикевича же все шло гладко, как по маслу. Лучше его не могли бы написать и в уезде. Оставалось только покоптить печать, приложить ее к бумаге так, чтобы стол затрещал, - и готово.

– Что и говорить, одно слово - голова!
– сказал войт.

– Еще бы, - ответил польщенный Золзикевич, - недаром писаря пишут книги.

– А разве вы тоже пишете книги?

– Что же вы спрашиваете, будто сами не знаете? А кто же пишет канцелярские книги?

– Это правильно, - ответил войт и, подумав, прибавил: - Теперь списки мигом придут.

– Вы вот смотрите, сейчас же избавляйтесь от всех бездельников в деревне.

– Избавишься от них!

– А я вам говорю, начальник жаловался, что в Бараньей Голове народ беспутный. На складчину*, говорит, ничего не дают, только пьянствуют. А Бурак, говорит, им потворствует и еще ответит за это.

______________

* Складчина - здесь взятка, которую царские чиновники вымогали у народа.

– Будто я не знаю, чуть что - все мне отвечать. Когда Розалька Ковалиха родила, суд присудил ей всыпать двадцать пять розог, чтоб в другой раз неповадно было: дескать, нехорошо это для девки. А кто присудил? Я? Не я, а суд. А мне что до этого? По мне, пусть бы хоть все рожали. Присудил-то суд, а виноват выхожу я. "Ты что, не знаешь, - говорит начальник, - что теперь телесные наказания отменены?" И сразу бац меня по башке. "Не знаешь, что никого нельзя бить?" И снова бац меня. Такая уж моя доля...

В эту минуту корова с такой силой ударила о стену, что содрогнулась вся канцелярия.

– Э, раздуй тебя горой!
– с негодованием крикнул войт.

Между тем писарь, усевшись на стол, снова начал ковырять в носу.

– И поделом вам!
– наконец, проговорил он.
– Чего вы смотрите? И сейчас будет так. Это пьянство до добра не доведет. Одна паршивая овца все стадо портит! Разве неизвестно, кто в Бараньей Голове всем управляет и людей толкает в корчму?

– Это уж как знать, а насчет питья, так иному после работы непременно нужно выпить.

– А я вам говорю: избавитесь от Репы - и все хорошо будет.

– Что же мне, по-вашему, башку ему свернуть, что ли?

– Башку ему не свернешь, а теперь составляются рекрутские списки, внести в список - и пусть тянет жребий.

– Да ведь он женатый, у него уже мальчишка годовалый.

– Кто же об этом узнает? Жаловаться он не пойдет, а пойдет, все равно никто его слушать не станет. Когда набор идет, никому недосуг.

– Ох, пан писарь, пан писарь! Видать, тут дело не в пьянстве, а в жене Репы... Да ведь это большой грех!

– А вам-то что? Вы вот смотрите, ведь и вашему сыну уже девятнадцать лет, значит и ему тянуть жребий.

– Знаю я это, а сына своего не отдам. Если нельзя будет иначе, так и выкуплю.

– Ишь ты, какой богач нашелся!

– Подкопил я малость медяков, хоть и не больно много, да авось хватит.

– Восемьсот рубликов медяками придется платить.

– Раз сказал - заплачу, так хоть и медяками, а заплачу! А там, бог даст, останусь войтом, так с божьей помощью годика за два опять соберу.