Когда он приехал на Николаевский вокзал, от которого пахнуло уже близким Петербургом, не торопясь закусил у буфета, выпил пива, которое велел подогреть, чтобы не простудить горла, взял газету и уселся ждать поезда, подошел подхорунжий, весь в свежих блестках дождя.

– А вы уже здесь?.. На извозчике?

Чекалов немного подумал, отвечать ему или не стоит, и ответил, не подымая глаз от газеты:

– Да, на извозчике.

– Ну вот... А я на трамвае за пятачок! Небось гривен шесть дали?

– Восемь.

– Во-семь?.. M-м... Ну, как это вы - семьдесят пять копеек лишних!.. Очень жалко!
– прищелкнул языком и закачал папахой.

Чекалов длительно и строго посмотрел на него, закрылся, раздраженно шурша газетой, и ничего не сказал.

– Нужно бы тут щец съесть, а?..
– спросил несмело старик.

– Ну и съешь!
– сквозь зубы, зло бросил Чекалов.

Старичок постоял немного, поглядел кругом, застегнул шинель на все пуговицы и, бодрясь, пошел к одному из столов.

Ел он, перекрестясь и снявши папаху, съел все до последней капустинки, и лысина у него крупно пропотела, но официант, рослый мужчина в густых подусниках, отнесся к нему без уважения, когда он уплатил за щи.

Потом Чекалов заметил, как старичок быстро поднялся и преданно взял под козырек, когда проходил мимо военный врач с малиново-красными отворотами. Врач только глянул на подхорунжего вбок. Минуту спустя опять вскочил подхорунжий - откозырял какому-то лесничему в зеленых отворотах; толстый и брюзгливый лесничий несколько удивленно приложил к козырьку указательный палец.

Когда подан был поезд и Иван Петрович пошел, пряча газету, за своим носильщиком, он увидел, выходя на перрон, как впереди его, шагах в двадцати, бойко шныряла в толпе серая шинель и над ней черная папаха.

Один только оказался в поезде вагон второго класса, и в среднем отделении, "для некурящих", они опять встретились, и старикашка обратился к Чекалову, как к хорошему знакомому, поощрительно:

– Что ж это вы запоздали?.. А я уже здесь. Вот место свободное, - эй ты, носильщик!
– и указал рядом с собою свободный диван.

Чекалов молча прошел дальше, - не хотелось со стариком, но везде уже толпился народ. Пришлось опять устроиться рядом с подхорунжим, который хоть и не курил, но носил с собой застарелый запах большого количества давно когда-то выкуренного табаку... От стариков вообще какой-то запах.

В полутемноте кондуктор, пришедший проверять билеты, разглядел только неказистый сапог и нанковые шаровары старика и, протягивая ему обратно зеленый билет, сказал внушительно:

– Вы не в свой класс попали: перейдите в третий.

– Как не в свой?
– старик вскочил и указал на погон.
– Офицерский!.. Билет офицерский!

Кондуктор извинился и отошел.

– Вот слепой!.. Никогда этого не случалось... м-м... Как это? обратился к Чекалову старик удрученно и обиженно, даже и губы вытянул, как делают дети. Чекалов сделал вид, что очень занят раскладкой постели.

За Клином старик уже храпел, а Чекалов никак не мог приспособиться к этому гурливому храпу; очень долго ворочался, очень часто поправлял подушку, а старика искренне проклинал.

Не заметил, когда забылся, наконец, но когда проснулся, было еще совсем темно - чуть-чуть синело окошко; голова была мутная, болело в висках... Старик кричал буфетному мальчишке со станции:

– А?.. Чай-кофе?.. Это какая станция?

– Тверь.

– Тверь?.. А теперь какой час?

– Пять часов.

– Пять? Кто же ночью тебе, в пять часов, чай-кофе пить будет? Эх, умный!

Мальчишка побежал дальше, выкрикивая: "Чай-кофе! Чай-кофе!" - а старик ворчал возмущенно:

– Ночью - чай-кофе! Какие теперь чаи?.. Ночью!..

– Да замолчи ты, вот черт окаянный!
– осерчал Чекалов, даже поднялся на локте.

– M-м... Какой теперь чай-кофий?
– обратился к нему старик.

– Вы что меня разбудили, а?.. Зачем?.. Теперь уж я не засну, вы понимаете?

– Меня разбудили, а не я! Мм... я!.. Как же так я? Бегает тут: чай-кофий!.. И как это допускают? А вдруг он что утянет?

И старик быстро подскочил нашаривать глазами свой рыжий, веревочкой подпоясанный чемодан. Нашел его и что-то еще проворчал.