Она пыталась накинуть маленькую петлю на крюк, забавно подпрыгивая и приседая после каждого прыжка, словно в реверансе.

Несчастное неумелое существо, скрипка, умеющая говорить! Ничто ей не удавалось сделать как нормальному человеку, даже повеситься. В моем присутствии, на скользких проводах, которые наверняка развяжутся под тяжестью тела… Да если ей и удастся укрепить удавку на крюке, как она сможет поместить голову в петлю, если во всей комнате нет ни одной табуретки, а в единственном кресле сижу я!

Вечером того же дня Наталья ушла. Точнее, просто исчезла. Я даже не слышал, как она закрыла дверь.

Я сделал странное открытие. Неделю — или, может быть, две недели назад? — мой правый глаз окончательно перестал видеть. Крайне занятно наблюдать его в зеркале — кажется, что из моего собственного черепа на меня холодно глядит какое-то другое существо. Я решил отметить это событие способом, показавшимся мне тогда довольно забавным — прокрутить пару-тройку дисков Ширинга и Рэя Чарльза. Я намеренно не употребляю слова "прослушать" — звуки уже давно исчезли и ежедневное наблюдение за колебаниями света в электролампах превратилось в необходимый ритуал, позволяющий сохранять видимость нормального образа жизни. К тому же, если поднести руки к акустической системе (так в холодную погоду греют ладони у костра), можно по колебаниям реконструировать значительную часть знакомой музыки.

Приблизительно через час случилось удивительное — у меня возникло стойкое ощущение, что я вновь слышу звуки! Конечно, они были на самом пороге восприятия — точнее, робко толпились за этим порогом, но их существование было абсолютно осязаемым. Это невозможно описать, но каждый любитель лампового звука легко поймет меня — даже до начала воспроизведения музыки включенные лампы наполняют комнату густым и бархатистым предвестником звука — так молчание человека, внимательно слушающего тебя, разительно отличается от молчания пустого зала. Уже по этой живой тишине можно точно определить места, в которых музыка звучит наилучшим образом.

Говорят, что после утраты одного или нескольких чувств остальные становятся гораздо более острыми. Именно это я наблюдаю сейчас на собственном опыте. Никакого самообмана быть не может — я специально включал случайный порядок воспроизведения и всякий раз безошибочно определял звучащую композицию, даже не вглядываясь в индикатор. Может быть, я научился сверхчуткому осязанию звуковых колебаний, или же это новое, еще не известное науке чувство, но только оно крепнет во мне, усиливаясь с каждым часом. Сейчас я отчетливо ощущаю хриплые вибрации работающего холодильника, звуки шагов по паркету. Остатки зрения быстро исчезают, и я ловлю себя на мысли, что при ориентировке все более полагаюсь на эти новые ощущения, похожие на игру теней, мелькающих по освещенной ширме. Если бы только я мог отбросить эту ширму и увидеть реальную картину происходящего вокруг меня…

Прошу тебя, ответь: почему всякий раз, погружаясь в твою летучую серебряную оболочку, я обнаруживаю под нею только матовое сияние меди? Или это всего лишь рыжая ржавчина, живущая во мне самом? Твой образ не отпечатывается мягким силуэтом, он врезается в мозг, тяжко и неотвратимо. Твое эго порождает тепло не мягким уютом, но жестким трением — так когда-то добывали огонь дикари и обезумевшие одинокие робинзоны. Силы притяжения и отталкивания сталкиваются и перехлестывают друг друга, вздымая нарастающие волны — так сливаются звуки, порождаемые левой и правой рукой, когда ты бесстрашно опускаешь их в отверстую пасть ревущего рояля. Только таким образом достижима истинная гармония, и только поэтому она столь хрупка и недолговечна. Быть может, стаи звуков, словно игривые дельфины, вновь вынесут тебя на поверхность и ты со временем станешь великой певицей. Ежедневные мелодические пытки разовьют твой голос, он станет выпуклым и упругим, как тело созревшей женщины, а отточенная веками наука оплодотворит его целительным бальзамом, который сияющая изогнутая трубка театрального врача будет извергать в глубинах твоего горла на упругие влажные складки голосовых связок. Ты выйдешь на сцену, неся на себе нарисованное чужое лицо, и когда его отражения в хрустальной люстре раскроют свои маленькие рты, сотни проводов впитают твой голос, чтобы переплавить его в мириады маленьких алюминиевых душ с золотым напылением. Электронные машины — от маленьких тупых радиоприемников до утонченных аристократов на трансформаторах Bertolucci — зазвучат по твоему образу и подобию. Покорные и равнодушные, они проживают тысячи жизней и знают ответы на все вопросы, но какое это имеет значение, когда далеко в бездонном пространстве мозга молчаливая Ева надкусывает твои глазные яблоки и смеется во тьме…

За окном рождается утро. Косые лучи пробивают темноту, и сотни крошечных пылинок летят на свет, как мотыльки. Ворона, хрипло каркая, медленно кружит над самой дорогой, а глупый породистый пес скачет за ней со всех лап, чуть не касаясь носом вороньего хвоста. Казалось бы, добыча вот-вот сама свалится ему в зубы, но всякий раз птица ухитряется каким-то чудом увернуться. Наконец, вороне надоедает забавляться со своей простодушной игрушкой и она легко взмывает вверх. Ее тень молниеносно пробегает по стеллажам, на которых покоятся диски. Божественный Джон Ли Хукер, Майлз Дэвис, Колтрейн… Я лениво улыбаюсь, выдавливая из себя остатки утреннего сна. Спешить некуда. Листья березы, живущей за окном, чуть заметно окрашивают собственную тень в зеленый цвет, она легонько движется, влекомая по стене невидимым отражением ветра, и так же плавно и спокойно приходит понимание: я счастлив, абсолютно и безмятежно.

Мое обновленное сознание имеет лишь один маленький недостаток: понятие времени ускользает от меня. Таковы правила игры. Прошлое, если я все еще верно ощущаю значение этого понятия, развертывается в пространстве, как огромная картинная галерея. Так смешно: вот я впервые за долгий срок выхожу из своей норы, крадясь по следу музыки, точно ищейка. Она то исчезает — и тогда забавная фигурка замирает на месте, то появляется вновь. Наконец, невидимые волны крепнут и я иду вперед, балансируя на грани двух мироощущений — мира, к которому меня приучали с рождения, и мира музыки. Я вспоминаю свою первую встречу с ней, во время полета в черном туннеле. Да, она способна привести в первобытный ужас, лишить сознания, но теперь все не так. Ее отзвуки притягивают меня, ласково и бережно, а призраки привычного и родного уклада жизни истаивают в своей угрюмой слепоте.

Я понимаю, что всякое мое движение, каждая мысль тоже являются музыкой, и сочинять ее напрямую гораздо проще и эффективнее, чем прибегать к помощи грубых посредников. По меркам окружающих, я теперь обладаю невероятной силой и исключительно острым умом, тогда как физиологически я почти не меняюсь, если не считать уничтожения надоедливой опухоли — ничто не должно мешать чистоте моего восприятия.

Другая картинка: из озорства я проигрываю довольно простенькую мелодию, в результате чего в моем обиталище оказывается несколько плотных пачек зеленоватых листков с изображенными на них грустными лицами. Для этого далеко на улице приходится оборвать несколько проводков, что немного печально. Зато эти бумажные клочья сгорают с исключительно приятным звуком. Должно быть, именно поэтому их так ценят люди (если и не явно, то подсознательно).