Шрифт:
– - A сверхy положим узлы с тряпьем, глядишь, пули увязнут...
– - Сыпьте землю на мостовую, удобнее будет лежа стрелять!
– _....
– - Митральезу сюда, отсюда она без промаха косить будет всех, кто на улицу сунется.
– - Идите в мэрию, пусть вам дадут талоны на реквизицию хлеба!
– - И на вино не забудьте!
– - Одеяла бы тоже не помешали!
– - На что тебе одеяла, замерзнуть боишься, что ли?
– - Мертвых прикрывать...
– - Матушка, a секач-то на что, неужто заячье рагу приготовлять собираешься?
– - Нет, красавчик, по черепушкам щелкать будем, когда патронов не хватит.
Каких только разговоров не наслушались мы по дороге, вернее, схватывали на лету обрывки разговоров под милым майским солнцем. Предместья готовились к Великому празднику.
Взгромоадившись чуть ли не на гриву бронзовому льву, что на площади Шато-д'O, какой-то очкастый старик со струящейся бородой обращался к слушателям, переходившим с места на место, не разгибавшим спину, не подымавшим голов.
– - Еще один клубный брехун выискался...
– - Это ты зря, Марта! Этот вовсе не ломается. Просто читает новое воззвание. Чтобы всем сэкономить время. И он ни к каким ораторским приемам даже и не прибегает. Послушай сама.
"Haрод, свергающий королей, разрушающий Вастилии, народ 89 и 93 годов, народ Револющш, не может допустить, чтобы в один день все плоды свободы, добытой 18 марта... К оружию!.. Ибо Париж с баррикадами неодолим!.."
Вырывающие из мостовой булыжники даже глаз на него не подымали, но в их "да-вай", в их "взя-ли" звучало ликование.
Гвардеец из охраны Центрального комитета Национальной гвардии, одетый в куртку зуава с поясом из синей шерсти, в красные панталоны, в черные гетры и в кепи бретонских мобилей, поравнявшись с акцизным чиновником, катившим впереди себя бочку, крюшул:
– - Эй, Сатурнен! Зачем лезешь в- чужие дела? Ты ведь до сих пор даже в клубе не появлялся, a уж о наших батальонах и не говорю!
– - A сейчас я здесь, кузен. Раныые я Коммуну вашу недолюбливал, это верно, a теперь возненавидел Версаль как чуму -- всю их поповскую братию, аристократишек и богачей!
– - И ты сумеешь драться, кузен? Ты же пацифист известный!
– - Еще как! И без поповского благословения. Пусть палачи боженьку призывают.
Люди вокруг стали прислушиваться: чиновник рассказывал своему родственнику об обязательных публичных молитвах, введенных на прошлой неделе по всей Франции. Предлагалось молить господа о "прекращении бедствий, от коих мы страждем".
– - Ты, кузен, должно быть, не знаешь, что Тьер приказал окропить святой водой своих разбошrаков-солдат и устроил по этому поводу торжественную мессу на плато Сатори!
Бия себя кулаком в грудь, акцизный чиновник под аплодисменты всех, y кого руки в эту минуту не были заняты переноской булыжника, провозгласил:
– - Я сам -- пусть вам скажет мой кузен, он мне приходится двоюродным братом по отцу,-- прежде мухи не мог убить... Прожил сорок девять лет, семь месяцев и три дня настоящим ягненком, a теперь предпочитаю подохнуть тигром, лишь бы попы снова не забрали власть!
Снаряды падали на крыши соседних домов, но никто не мог сказать, как глубоко проникли в пределы Парижа версальцы в этот полдень 1871 года.
На Авронское плато спускается вечер. Мама сунула мне в люк маленькую мисочку с супом, такие носят с собой в поле землепашцы.
– - Hy как, сынок, все хорошо?
– - Прекрасно, мам.
– - Только потише разговаривай. И не слишком там ворочайся. Из Парижа какие-то двое приехали, остановились в харчевне в Рони. Bcex расспрашивают. Спи снокойно, сынок.
Высунувшись из-за створки двери, она огляделась, не следит ли кто за ней, не заметил ли, что она носит в сарай еду. И шепнула совсем тихо: "Моему мальчику, господа, не в чем себя упрекнутьl*
A чуть позже папа приводит в конюшню Бижу. Наш старикан хрупает себе сено прямо под моим тайником, тяжко вздыхает. A то вскинет голову и принюхивается, раздувая ноздри. Слава богу, он от усталости даже ржать не может. Раздвигаю солому, служащую мне ложем. B щель вижу его огромный влажный глаз; до чего же славно, так же славно, как его запах, как стук его подков в ночной тишине. Сейчас займусь своими писаниями. Пока не догорит огарок, хотя свет мне зажигать не рекомендуется, и не только потому, что может произойти пожар.