Две пушки, скрытые за углом улицы и бившие почти в упор, причиняли страшные разрушения. От каждого снаряда вздымался фонтан булыжника, и часть его падала за баррикадой, что было, пожалуй, похуже самих бомб. Камень угодил в шиньон Tpусеттки, слава богу, волосы y нее густые, но ee оглушило, и по лбу ee стекали четыре тоиенькие струйки крови.

Надо было действовать без промедления. И впрямь, сначала почти бесприцельная стрельба обоих быстро выдвигавшихся вперед орудий с каждой минутой становилась все точнее, теперь они уже метили в самый верх баррикады. Бойницы разлетались на куски. К счастью еще, амбразурa, приготовленная для нашей пушки "Братство", была сделана на редкость прочно.

Желая восполнить смехотворно малый объем бомбы, братья Родюки утроили порцию порохa. Все было готово. Пришлось мне занять место отсутствующей Марты, и я лег плашмя на лафет, потому что видел, как ложилась она в Нейи, когда нужно было навести орудие. Гифес пояснил нам:

– - Наша задача -- вывести из строя обе их пушки, но не следует гоняться за двумя зайцами сразу. Поэтому вы

берем ту пушку, что справа. Если бы удалось попасть в нее, когда она выеунется, просто идеально было бы.

По словам Предка, следившего за ходом стрельбы с часами в руках, перерыв между двумя громоподобными взрывами равнялся примерно двум -четырем минутам, и не потому, что прислуга -- все профессионалы -- тратила на зарядку пушек каждый раз то больше, то меньше времени, a, по всей видимости, потому, что командиры батарей с умыслом варьировали интервалы, намереваясь захватить федератов враеплох.

Все наши по-идиотски задержали дыхание.

Стрелки, занимавшие позиции в окнах жилых домов и безуспешно пытавшиеся снять версальских артиллеристов, показавшихся на мгновение из-за угла улицы, подбадривали нас криками.

Итак, пушка против пушек. Пусть даже одна против двух, все равно мы чувствовали себя ужасно сильными. Безрассудная надежда зажглась в сердцах защитников баррикады.

Я навел орудие туда, откуда появлялся ствол пушки, стоявшей справа. Как только он высунулся, Гифес скомандовал: "Огонъ!" И десятки глоток подхватили зту команду. Шарле-горбун дернул за веревку терочного воспламенителя.

B адском грохоте среди клубов дыма мы в первую минуту не поняли, что произошло. Минуту -- a может, и меныне.

A произошло вот что...-- но до чего же по сравнению с жизнью слова тягучи и медлительны,-- так вот, оба орудия версальцев появились, выстрелили и исчезли. Снаряд угодил в правый угол баррикады, как раз в середину, осколки осыпали фасад и пробияи тюфяк, которым было заложено окно на антресолях. Второй упал y подножия баррикады, подняв столб земли, так как булыжников в мостовой уже не осталось. Такую неточность в наводке можно было объяснить лишь появлением на сцене нашей пушки, вернее, ee громоподобным голосом, но, увы, это был единственный ущерб, причиненный ею неприятелю.

Ибо пушка "Братство" взревела во весь свои уже ставший легендарным голос. B гулкой воронке Гран-Рю ee "бу-y-y-ум-зи" прогремело еще грозней, чем на мосту Нейи, ee колокольный рык был еще более мощным и завораживал. Словно шмель раблезианского размаха пронесся над Парижем с вершин Бельвиля. Вся вновь

отвоеванная неприятелем столица со своими зданиями, превращенными в пепел, и с этими победителями, опьяневшими от резни, должно быть, вздрогнула, услышав голос "Братства".

A вслед за тем неожиданно воцарилась тишина.

Когда улеглась пыль, когда paссеялся дым, федераты, жемцины и дети, забыв о вражеских пулях, высыпали на бруствер, желая взглянуть, какие разрушения принес этот чудовищный взрыв.

И что же мы увидели7Маленький, крошечный, жалкенький снарядик, упавший метрах в двадцати от баррикады, не нашел в себе силы даже взорваться, и катился преспокойно, катился, следуя естественному уклону почвы, только в силу закона инерции. Катился, катился наш безобидный снаряд, и ничто ему не мешало катиться, путь перед ним был свободен. Прокатился мимо раскинутых ног трупа и мимо разбитого ружейного приклада; какой-то пригорочек свернул его в сторону сломанного штыка, и этого обломка хватило, чтобы затормозить его неспешное продвижение.

Он катился среди всесветной тишины.

B пыльном рассвете он исчез вдали, укатился куда-то в сторону Тампля. Думаю, версальцы расступались перед этим добродушным перекати-полем и глядели ему вслед.

Тишину не прерывала ни артиллерийская, ни ружейная стрельба.

Ho где-то перед нами, где-то там, в том конце улицы, раздалось сначала не то шуршание, не то шипение, до того слабое, что приходилось напрягать слух. Ho уже через минуту отдаленный шум приобрел совсем иную окраску, превратился в щебет, воркование, бульканье; эта звуковая мешанина крепла и разрывала нам уши. Это был о, конечно, не так громко, как пушечный выстрел, и в то же время куда оглушительнее, не так убийственно, но зато еще более жестоко.