Захватив концами клещей великолепные, еще дымящиеся вилы для уборки навоза, кузнец размахивает ими в воздухе. Любуется ими с минуту. Пробочка прервала свое мурлыканье. Человек создал орудие. Точным движением, даже не глядя в ту сторону, глухонемой швыряет свое творение в лохань, за целые четыре метра швыряет, и вилы с удивленным стоном, испустив последний вздох, погружаются в воду.

Оказывается, рядом со мной Марта. Давно ли? Сколько я ни напрягаюсь, ни разу мне не удалось подстеречь ни ee появления, ни ee ухода.

– - Флоран, двух коров и теленка не хватает. И тут же тянет меня за рукав.

– - Ты куда?

– - К мэрии, будем ругаться, чтобы Национальной гвардии обувку выдали.

Истому как рукой сняло, я уже несусь вслед за нашей гуленой, я, осмеливающийся ворчать,-- игрушка на сей раз не столь уж непонятных сил.

Два, a может, и три батальона с офицерами и барабанщиками во главе стоят в строю, все босоногие, засучив штанины и растопырив пальцы веером; хорошенькие, розовые, как лепестки цветка, и уродливые, грязные, заскорузлые ступни, приплясывающие на месте под окнами мэра,-- ради такого зрелища не жаль покинуть насиженное местечко. Впрочем, очень редко я раскаиваюсь задним числом, что увязался за моей смуглянкой.

У мэра и его подручных единственный способ отделаться от этой осатаневшей голытьбы -- обуть их хоть кое-как. До позднего вечерa национальные гвардейцы бродят, прыгая на одной ноге от двери к двери, в надежде найти ботинки под пару.

Среда, 28 сентября. Утро.

Дозорный тупик не намерен терять своего боевого обличья.

Нищебрат и Вормье ходят взад и вперед в полной военной форме. Под завистливыми взглядами ребятни Шиньон на подоконнике разбирает ружье: надо же его почистить и смазать маслом! A Пунь повесил свое на стену в зальце "Пляши Нога". Впрочем, во всех квартирах оружие висит на самом почетном месте. Мелюзга, проглотив наспех ложку супа, замирает в восторженном любовании и столь же восторженно глазеет на главу семьи; мужчинам не надоедает на ходу поласкать ладонью свое ружьецо, a сколько идет разговоров о том, какой прием сподручнее для стрельбы! Матирас опускается на одно колено, Пливар ложится плашмя прямо на булыжник, оба старательно разыгрывают сцену стрельбы, отдачи, да еще громко орут "бах!". К стене y входа в трактир прибиты "Правила обращения с ружьем*.

Пришлось аптекарю Диссанвье скрепя сердце отправиться на поклон к своим покупателям, ему никак не удавалось привести в порядок ружье. Напрасно он держал совет со своим дружком мясником Бальфисом. Тот тоже ничего в таких делах не смыслил. Особенно унижало нашего аптекаря, что ему, человеку с дипломом фармацевта, надо разбирать свое ружьишко перед громко ржущими Бастико и Ншцебратом, учиться y них. Ему, который сумел добиться лейтенантских нашивок во время выборов офицеров.

B тот самый вечер, когда Вормье получил свое ружье, он решил попробовать его и пальнул нз окна мансарды. Целил он в воробья, сидевшего на суку каштана y кузни, a вырвал несколько кирпичей из трубы на улице Клавель, что, впрочем, доказывало дальнобойность старенького ружьеца.

Наш Дозорный тупик всегда начеку. Порой достаточно сущего пустяка -- и сразу помещения пустеют от чердаков до подвалов и жители вываливают на улицу. Это значит, обнаружилось какое-нибудь незнакомое лицо и в пришельце уже видят не просто прусского шпиона, a настоящего заговорщика, врага Республики. Всеобщая подозрительность подогревается еще чтением бумаг, обнаружен

ных в Тюильри,-- газеты публикуют их выпусками. Чего только не узнал народ из переписки членов императорской фамилии: оказывается, Мексиканскаяэкспедиция, "эта величайшая идея царствования*, была просто-напросто грязной сделкой между банкиром Жекером и министрами. Ho главная сенсация -- это разоблачение довольно-таки смрадкой деятельности "черного кабинета", существование коего десятки раз отрицалось людьми, стоящими y власти. Оказывается, каждая статья, каждое перо в официальных газетах оплачивались по особому тарифу! Бельвиль с нетерпением ждет публикации длиннейшего списка журналистов и писателей на жалованье. Все продажно в этой Империи, начиная с самых важных судейских чинов. На основании обвинений, содержащихся в документах из дворцовоro aрхива, перед кассационным судом предстал высший чиновник высшего судебного ведомства Франции некий господин Девьенн. B качество посредника он помог выпутаться из неприятностей Наполеону III, когда забеременела Маргарита Белланже, одна из любовниц императорa. Обнаруженные документы доказывали, что "дело бомбометателей", разбиравшееся в Блуа в июле этого года, полностью сфабриковано тайной полицией. Арестовали и беспощадного господина Бернье, следователя. Ho "главным украшением* этого болота оказался взяточник Жюль Балло, снабжавший заговорщиков деньгами, -- обычный полицейский агент, готовый служить всем и каждому, любому правительству. После провозглашения Республики матерый шпик Жюль Балло сумел устроитьея так, что его выбрали командиром батальона. A Трошю платил ему за то, что тот выдавал "вожаков непримиримых партиib. Голова Гюстава Флуранса была оценена в триста тысяч франков!

Поэтому-то Бельвиль так пристально и разглядывает каждое новое лицо, и было бы весьма и весьма неосторожно, находясь в Дозорном тупике, задать первому попавшемуся зеваке такой, скажем, вопрос: "Флуранса не видел?"...

A раз весь квартал начеку, люди сразу же высыпают на улицу. Таким образом, во вторник нам удалось отстоять от огня жизненно необходимые запасы в условиях осадного положения. Загорелись бочки с маслом, сложенные в огромном количестве штабелями около Бютт-Шомона и больше чем наполовину прикрытые землей. Слу

чилось это в обеденный перерыв. B мгновение ока весь Бельвиль был уже на месте происшествия. Наполненные землей ведра споро переходили из рук в руки, и пожар был потушен. Когда префект полиции и мэр города Парижа прибыли на пожарище, огонь уже почти сбили... "И они застыли в восхищении перед лицом народа, действовавшего как хозяин!" Именно в этих выражениях Этьен Араго, мэр Парижа, поздравил Бельвиль в своей прокламации. Такого еще не было! Перед Бельвилем сняли шляпу, да не просто шляпу -- цилиндр.

Ночь с воскресенья 2 октября на понедельник 3-го. Форт Рони.

Две-три вспышки справа, со стороны Вилль-Эврарa, одна-две слева, в направлении Вильмомбля, и сразу же сухой треск залпов. A спустя нескончаемо долгое мгновение разрыв нескольких снарядов. Падают они от нас довольно далеко, где-то возле Лондо, возле замка Монтро. Ho под ногами y нас дрожит земля.

Вот она война, настоящая. Надо было вернуться сюда, в родное гнездо, чтобы увидеть ee воочию.

Час спустя.

Писал, положив дневник на колени, при тусклом свете бивуачных огней. Капитан второro ранга, комендант форта, подошел ко мне, видимо заинтригованный, a может, заподозрил недоброе. И тогда я рассказал ему свою историю: и о том, как я вернулся сюда, и о своем дневнике. Он любезно предложил мне присесть к столику, вернее, просто к доске, на которой он разложил под фонарем листы с артиллерийскими расчетами. Так что я расположился со всеми удобствами. Ho пожалуй, следовало бы объяснить, почему я оказался здесь.