Мало сказать, что нас хорошо встречали в предместье. Монеты сыпались градом. Зрители, y которых денег при себе не было, брали взаймы y соседей, или меняли луидор, или бежали за деньгами домой. Наш незатейливый спектакль трогал улицу: ей уже не казалось, будто она дает просто так, пусть даже на благородное дело, раз получает хоть что-то в обмен. Она отдавала свои cy на пушку "Братство", это уже само собой, но еще и для поощрения "актеров". Останавливались мы часто, и, когда снова двиrались в путь, за нами увязывалась часть зрителей, чтобы еще раз полюбоваться спектаклем и еще раз уплатить за "билет".

B улыбке предместья светились гордость и счастье. Здесь умеют ценить лукавую усмешку, здесь любят тех, кто запанибрата со Славой. Как-то мы услышали за собой возглас: "Браво, гаврошиU Это крикнул ветеран сорок восьмого года с улыбкой под седыми усами и со слезами на глазах.

Было воскресенье. Денек выдался на славу. Окончилась неделя, чреватая событиями -- отсрочка на не

определенное время обещанных выборов, капитуляция Туля и Страсбурга,-неделя очередей и ограничений продовольствия; и поэтому мы стали как бы первой ноткой звонкого смеха, первой ноткой надежды. Нам казалось, что каждая улица захватывает нас своей огромной осторожно-ласковой лапищей и переносит в соседний переулок, что Бельвиль вздымает нас, как знамя, прижимает к своему сердцу, как букет цветов.

Из тупика мы выехали около десяти утра, когда перестал дождь, и рассчитывали вернуться домой к полудню. A вернулись уже в сумерки. Марта дирижировала всеми действиями нашей бродячей труппы, на обратном пути даже вожжи держала, пока я записывал имена и адреса новых сборщиков-добровольцев, которые вызвались собрать деньги y себя во дворе. Между двумя спектаклями на одном из перекрестков наша смугляночка поверила мне свои новые замыслы, навеянные нашей поездкой по улицам:

– - Национальные гвардейцы получают тридать cy в день, если они дадут нам по одной монетке, то небось не разорятся! A те, кто ходит по улицам, те, что прнносят нам пусть этижесамые тридцать cy, но авансом... так вот им, скажи-ка, Флоран, что мы этим-то может нредложить?

– - Боюсь, что для всех имен на лафете места не хватит...

B полдень мы устроили очередное представление на улице Пуэбла, за Пэр-Лашез, и вдруг хозяйка "Tpехлапой Утки" пригласила нас к себе в ресторанчик позавтракать. Hy и повезло!

Итак, мы уселись перед дверью вокруг котелка, откуда шел аппетитный aромат бургундской похлебки, a Бижу тем временем, зарывшись по самые ноздри в охапку отавы, блаженствовал, как в добрые старые времена. Наш чревоугодник даже не взглянул в сторону кавалерийских лошадок, привязанных слева от него.

– - Только вот хлеба y меня нет, даже корочки не осталось,-- вздохнула хозяйка "Tpехлапой Утки".

– - Великое дело! Сейчас принесу,-- прощебетала какая-то толстушка, которая восхшцалась вашим представлением, протиснувшись в первые ряды зевак.
– - У меня булочная вот там, напротив.

– - A я вам сырку подброшу, таким теперь только после окончательной победы угощать будут!

На столе перед каждым из нас по бутылке монмартрского вина. A в самом ресторане .патриоты устроили банкет. Выспренние фразы, обрывки политических прокламаций прорывались сквозь открытые двери, рождая в ответ беззлобные улыбки на лицах любопытных, с таким же удовольствием наблюдавших за тем, как мы уписываем все подряд за обе щеки, с каким наблюдали за нашим представлением. Жители предместья Менильмонтан отлично знали, что не часто на нашу долю выпадает такое роскошное угощение.

И в банкетном зале приутихли, видимо, пировавшие слушали ораторa, который вещал:

– - Пусть Европа готовится увидеть Париж в новом его величии; пусть увидит, как полыхает этот город-чудо. Париж, который веселил весь мир, нагонит на него ужас. B этом чародее живет герой. Этот город острословов исполнен высокого духа. Когда Париж поворачивается спиной к Табарену *, тогда он достоин Гсмерa. Мир увидит, как умеет умирать Париж. Под закатньши лучами солнца агония Соборa Парижской богоматери есть зрелище высочайшего веселья!

Все машинально повернули головы в сторону Соборa.

После этой тирады пирующие стихли. Я даже сумел расслышать в приглушенном гуле раскатистый голос Предка. Приглядевшись повнимательнее к лошадям, привязанным y коновязи, я признал богатырских коней Флуранса и его свиты.

– - Тебе прививку делали?
– - вдруг спросила меня Марта с набитым ртом.

– - Нет. A зачем?

Марта сообщила мне, что оспопрививание происходит в мэрии два раза в неделю. С каждым днем возрастает количество смертных случаев от оспы. Даже не пытаясь скрыть дрожи жалости, наша смугляночка пояснила, что оспа главным образом косит жителей пригородов, перебравшихся в Париж, a также мобилей из провинции.

Тут в разговор вмешались зеваки:

– - Hy и дети нынче пошли, да разве раньше такие дети были,-- чуть что не со слезами заметил кладбищенский сторож.

И чей-то охрипший от непомерных возлияний бас подхватил:

– - Да и бабы тожеf И что это их разбирает, не поймешь даже... Вот моя вбила себе в голову, чтобы никаких оплеух...

Вдруг я с изумлением обнаружил^ что моя бутылка уже пуста, a пить мне хочется чертовски: уж больно похлебка перченая.

Я осторожно встал'c места и благополучно добрался до повозки. Должно быть, я был под мухой, так как мне почудилось, будто на витрине "Tpехлапой Утки" висит объявление, сообщающее что-то вроде: "Наша жареная конина вкуснее всякой говядины*. И второe впечатление -- тоже, конечно, с пьяных глаз: когда я вспрыгнул на повозку, мне показалось, будто y меня подметки металлические. На самом же деле, пока мы пировали, прохожие, прочитавшие наше воззвание, бросали в повозку маленькие бронзовые монетки. Так что все дно было словно чешуей покрыто.