Понедельник, 31 октября. На рассвете.

Новорожденный Фалля голосил всю ночь. Беспрерывный затяжной крик больного младенца, сплошной крик, прерываемый лишь приступами кашля, и так 6ез конца. Соседи ворчат. Чесноков ругается по-pусски, Пальятти -по-итальянски, a Пливариха набрасывается на своэго рогача-супруга. Даже Бижу встревожился, упорно бьет копытом, отфыркивается. Будь я в Рони, я бы сказал, что сейчас половина седьмого, хотя и там и тут рассвет одинаково серенышй, но здесь уже около восьми.

Думаю, что я проснулся рано, вспомнив усталую мордочку Марты. Когда вчерa вечером она от меня уходила, я подметил на ee лице выражение тоски, a в глазах жалостливый блеск. Впечатление мимолетное. Я ee ни о чем не спросил. Все равно она на такие вопросы не отвечает, да и понимает ли она их?

Марта не такое уж типичное дитя парижских окраин. Слишком тонкая, смуглого оттенка кожа, блестящая чернота шевелюры, густая чернота глаз -скореe уже это африканочка, сбежавшая из свиты какого-нибудь кабильского князька. И однако же некая таинственная нить связывает Марту с ee городом, она физически ощущает даже легчайший трепет Парижа.

Первой к колонке подходит Сидони Дюран, жена Нищебрата. Потом плетется к себе на чердак, подгибаясь под тяжестью двух огромных ведер воды. Руссен и Пато довольно вяло отвечают на визгливый лай левретки Филис, ухитрившейся улизнуть из каморки привратющы. Ho Мокрица, покачиваясь, как баржа в бурю, быстро загоняет свою собачонку обратно. Еще несколько недель назад в этот час благоухание кофе, шедшее из окон Лармитона, заглушало вонь тупика. A сейчас либо кофе y них нет, либо он теперь не пахнет кофе; впрочем, и окон-то сейчас никто не открывает, и не только из-за холода: хозяйки уже давно перестали гордиться запахами своей стряпни. На голых ветках каштанов можно наечитать всего с десяток листьев. Сейчас иду на свою гуртоправскую работу, дела пустяк -- остались всего телок и корова, но молока y нее чуть-чуть, так что младенчик четы Фаллей сулит нам не одну бессонную ночь.

Два объявления.

"Правительство национальной обороны сообщает, что господин Тьер, прибывший вчерa в Париж, отчитался в своей миссии... о предложении перемирия*.

"До правительства только что дошла трагическая весть о сдаче Меца. Маршал Базен со своей армией вынужден был сдаться неприятелк>".

Худшее -- всегда правда!

Перед этими двумя объявлениями стояли, окаменев, жители тупика и соседних улиц -- рабочие, коммерсанты, и в первом ряду аптекарь с мясником.

B слесарную мастерскую ворвалась Марта.
– - Опять взялся бумагу маратьl A тут такое происходит! Идем!

Вдруг она умолкает, на пороге стоит господин Жюрель.

– - Чего этому окороку здесь надо?

– - Совсем, забыл, Флоран,-- бормочет, заикаясь, толстяк,-- я принес вам несколько cy.

Он шарит в карманах и наконец извлекает из их глубин монету в два франка.

– - Какие же это cy?

Ho господин Жюрель уже исчез.

– - Вот еще пролаза вонючий!

– - Успокойся, Марта. Он же все-таки не бретонец.

– - Все равно от него шпиком разит!

Пунь, Пливар, Чесноков, Фалль и Вормье выходят во двор, затягивая на ходу пояса, a в зубах y них ремень ружья. Марта сообщила мне, что Флуранс сейчас ведет где-то горячую дискуссию с Делеклюзом*, Ранвье, Тренке, Валлесом и прочими. Мы бежим в Ратушу.

Страсбург! Мецl Маршал Базен в плену. Тьер вымаливает y Бисмарка перемирие.

Над Бельвилем разносится барабанная дробь. Горнист на улице Пуэбла играет сбор, ему отвечает другой, из предместья Тампль. Лесопилка, типография, даже кузница -- все смолкли.

Вторник, 1 ноября 1870 года.

День всех святых. Под мрачным небом Париж, поливаемый дождями, похож на наши души.

Этот день помиковения мертвых я хочу посвятить описанию, в подробностях, событий, развернувшихся с одиннадцати часов 31 октября* до четырех часов утра 1 ноября. Часы, оглушенные зовом горнистов, барабанным боем, криками, пеньем, спорами, беготней, когда мне довелось увидеть вождей партий и министров за делом, стоять с ними рядом, чуть не касаться их.

– - Зряшный день,-- сказал Предок.

И все-таки в траурном рассвете я чувствую не горечь, a, скореe, жестокую усталость.

Я так и не ложился. Когда я уселся в слесарной и взял тетрадь и карандаш, Марта по обыкновению налетела на меня:

– - Чего это ты все записываешь и записываешь, целые дни строчишь!

По ee мнению, ничего интересного в переживаемые нами дни не происходит. Хлеб наш насущный, сама жизнь для Марты не тема для записей. Марта голодна, Марта живет.

Однако в глубине души она гордится тем, что я сижу, сгорбившись над этим дневником. Если она скандалит, то лишь для того, чтобы подавить в себе уважение к учености. С "образованными", уверяет Марта, она робеет, злится за это на них, злится за это на себя. A тут еще, когда я пишу, я ею не занимаюсь: значит, к ee досаде против моих писаний примеiпивается и ревность.