Одним словом, мы с Любляной потеряли друг друга, и еще долго я мучился одним и тем же вопросом: «Почему? Почему она мне не позвонила перед отъездом?», хотя все тот же гнусный голосок внутри меня вкрадчиво осведомлялся: а какая разница? Ну позвонила бы она — и что? Ты что — мазохист, что ли? Любишь, когда тебя режут без наркоза? А теперь ты просто поставлен перед фактом — вот и пережуй его и живи дальше!..

И все-таки сейчас вряд ли могла звонить мне она, после стольких лет разлуки. Да и звонок был не международным и даже не междугородным. Даже если Люба каким-то образом оказалась в России, она не могла позвонить мне, потому что не знала ни моего нового телефона, ни телефона моей дражайшей сестрицы.

Однако телефон все трезвонил, внушая мне слабую надежду на чудо.

А что, если все-таки это она? Прилетела, разыскала, позвонила... В конце концов, не в прошлом же веке мы живём, когда единственным источником информации были справочные бюро с непременными старушками, вяжущими за стеклянным окошком и на все запросы отвечавшими сухо: «Сведений о таком гражданине не имеется»!

Разварившиеся макароны стали разбухать и опасно нависать над краем кастрюли, а телефон все надрывался. И не деться от него никуда, потому как расположен аппарат у меня на кухне.

С досадой чертыхнувшись, я выключил плиту, отставил предусмотрительно кастрюлю с раскаленной конфорки и снял трубку.

И тут же раскаялся в этом.

Потому что на другом конце провода оказалась сестра Алла.

— Привет, — сердито сказала она. — Ты почему трубку не берешь?

— В туалете был, — с тихим злорадством соврал я. — Ты меня, можно сказать, от великого дела отвлекла...

— Что — не золотуха, так понос? — ехидно поинтересовалась она. — Опять, наверное, какой-нибудь протухшей дряни нажрался?

Сколько я себя помню, это был ее обычный стиль общения со мной. Нечто вроде обращения мачехи с непутевым, а потому и нелюбимым пасынком.

— Ну что ты! — заверил ее я. — Я теперь питаюсь исключительно свежеприготовленной пищей.

— Небось какую-нибудь девку привел к себе сожительствовать?

— Но-но! — еще шутливо, но уже начиная раздражаться, вопреки своему новому статусу, предостерег я сестра. — Руки прочь от чужой интимной жизни!.. Лучше говори, чего хотела.

С такими бесцеремонными особами, как моя сестричка, надо вести себя адекватно. Иначе не успеешь оглянуться — сядут на шею и будут погонять тобой, как им вздумается. И так она мне многое в жизни подпортила, стерва, поэтому не будем вновь наступать на одни и те же грабли.

— Короче, так, Алька, — несколько убавив тон, сказала мне в ухо трубка. — Тебе сегодня на работу?

Я помедлил. Говорить или не говорить?.. С одной стороны, рано или поздно мое дезертирство из метрополитена станет Алке известно, но с другой стороны, мое признание вызовет сейчас вой и причитания, а спагетти-то, между прочим, все больше разбухают в горячей воде и скоро станут совсем неупотребимыми...

— Нет, — наконец решил ограничиться я минимумом информации. — А что?

— Тогда быстренько собирайся, и через час встречаемся у последнего вагона на конечной станции. То есть — как обычно...

— Что — как обычно? Какой станции? — не понял я.

— Дурень, ты что — забыл? Какое сегодня число, помнишь?

— Какое? — тупо переспросил я.

Когда много времени проводишь в четырех стенах, то постепенно теряешь всякое представление о календарных и временных ориентирах. Сутки делятся только на день и ночь. А все остальное — дни недели, числа, месяцы — не имеет никакого значения.

— Двадцать пятое июня!!! — взвизгнули в трубке. — Если, конечно, тебе эта дата о чем-то говорит, дорогой братец!

Я стиснул зубы и прикрыл глаза.

Действительно, двадцать пятое, потому что вчера в уголке экрана моего компа маячило 24. 06 — а сегодня я комп еще не включал, поэтому и забыл...

Сестра зря издевалась — я прекрасно помнил, что означает сегодняшняя дата. И всегда буду помнить. Вот только, честно говоря, не хотелось мне переться на кладбище вместе с ней. И вообще — пофигист я или нет?!

— Давай-давай, одевайся, — тем временем бурчала трубка. — И по дороге цветы купи, да не какие-нибудь жалкие гвоздики, как в прошлый раз, а что-нибудь поприличнее... Если тебе денег жалко, то не бойся — я тебе отдам при встрече!.. И захвати какие-нибудь инструменты — оградку надо подправить, а то скоро сочтут нашу могилку заброшенной и перепашут бульдозером!.. Ну что ты замолк, Алька?

— Я сегодня никак не могу, — наконец выдавил я. — Ты, Ал, это... съезди одна сегодня, ладно? А я как-нибудь на днях наведаюсь. И тогда все, что надо, сделаю. Обещаю!

Секунду в трубке царило ошарашенное молчание.

Потом сестра спросила:

— Ты с ума сошел? Как это — ты не можешь? Родных отца с матерью навестить не можешь? Ты что несешь-то, урод?

— Не могу, — упрямо сказал я. — Не беспокойся, я их и дома помяну...

После этого на другом конце провода разразилась буря. Типично женская истерика. С воплями, какой я бессовестный и испорченный тип. С оскорбительными намеками относительно моего нравственного разложения и деградировавшего до полной бесчеловечности морального облика. С угрозами приехать и разобраться со мной по праву старшей сестры, которая вырастила меня, подлеца, выкормила и поставила на ноги. И так далее...