— Что значит — нормальных? — вскинулся я.

— Извините, — вежливо сказал он. — Оговорился... Я имел в виду усопших естественным образом. От болезни или по старости... А мы занимаемся только погибшими и наложившими на себя руки.

Мне невольно вспомнилась классификация смертей по Ильфу и Петрову, но в бутылку лезть по этому поводу не было никакого смысла.

— Ладно, спасибо, — сказал я. — Придется снова обращаться в дорожную инспекцию.

— Всего доброго, — воспитанно откликнулся он.

Я вышел на крыльцо и стал закуривать.

Пока я возился с не желающей загораться зажигалкой, с улицы на дорожку, ведущую к моргу, свернул фургон с надписью «Агентство ритуальных услуг» и, обогнув здание, исчез за углом.

Я направился туда, чувствуя себя разведчиком, осмелившимся проникнуть в глубокий тыл врага.

Однако ничего особенного у заднего подъезда не происходило.

Из кабины спрыгнул человек в черном костюме с галстуком, сжимая в руках пачку каких-то бумаг, подошел к двери и позвонил.

Из морга вышли парни в рабочих комбинезонах, похожие на грузчиков мебельного магазина. После недолгого, но бурного диспута с черным костюмом они открыли заднюю дверцу фургона и принялись выгружать и таскать внутрь здания деревянные ящики, обитые красным и синим материалом характерных очертаний. Гробы — вот что это было такое. Крышки были плотно закрыты, и, судя по возгласам разгружавших, в гробах было что-то тяжелое.

Ящиков было много, и я не стал дожидаться окончания разгрузки.

После морга грех было не довести проверку до логического конца. Я купил в цветочном магазинчике букет любимых маминых роз и поехал на кладбище.

Последний раз мы с Алкой навещали родителей в прошлом месяце, но пространство в оградке возле могилы опять успело зарасти сорняками и травой, от цветов остались только сухие прутики, а конфеты и крошки печенья бесследно исчезли.

Я навел внутри оградки относительный порядок, повыдергав колючий осот и молочай с корнем, а траву — пучками, возложил розы к могильной плите, забил поглубже с помощью большого булыжника покосившиеся столбики и посидел на скамеечке, глядя в лица родителей.

Слез не было. Горе растворилось в тумане прошлого, и сейчас было бы нелепо пытаться вернуть те чувства, которые я испытывал почти двадцать лет назад, когда Алка впервые привела меня сюда. Да и помню ли я, что тогда ощущал? Удивление, страх, нежелание смиряться с жестокой правдой? Что-то в этом роде... И еще — детская нелепая обида на кого-то. Будто кто-то был виноват в том, что я лишился мамы и папы одновременно. Хотя, по большому счету, в таких случаях всегда кто-то виноват, и Алка мне потом рассказывала, что столкновение самолета и вертолета произошло из-за отказа системы аварийного оповещения, которую выпускала известная фирма. Но это же все равно, что никто не виноват. Железку бесполезно винить, а найти конкретного человека, изготовившего ее вряд ли возможно. Однако в детстве я верил, что в мире должно быть нечто, виновное в гибели родителей. И сходил с ума от бесцельной ненависти и злости — пока это не прошло само собой...

Я сидел, сжигая одну сигарету за другой, и мысли мои незаметно вернулись к проблеме, которая передо мной возникла. И вспомнил я по ассоциации, что из материалов о бедствиях и катастрофах, которые я вчера допоздна просматривал по Интернету, вытекало еще одно загадочное явление, о котором никто нигде не говорил. Ни один самолет в последние годы не разбивался так, чтобы абсолютно все пассажиры погибли. Воздушные суда не сталкивались друг с другом, не рушились с огромной высоты на землю, не взрывались в полете. Самое большее, что с ними случалось — это различные аварии, начиная от невыпуска шасси и отказа двигателей. И всегда пилотам удавалось совершить вынужденную посадку. Люди при этом получали травмы разной степени тяжести, в том числе и смертельные, но умирали уже потом, в больницах и госпиталях, а не в самой катастрофе. Неужели самолетостроение достигло такого уровня, что стало возможным предотвратить фатальный исход любой аварии? Или за этим чудом стоит что-то другое?

Я швырнул очередной окурок в кусты за оградкой, переглянулся в последний раз с родителями и пошел к выходу.

Здание администрации располагалось у ворот кладбища. Рядом с ним наслаждались перерывом в тяжкой работе землекопы — молодые парни в мятых пляжных штанах, с загорелыми до черноты торсами. М-да, далековато же им ещё до зарубежного кладбищенского сервиса, где землекопы называются стюардами и носят черные смокинги, белоснежные рубашки с черными «бабочками» и белые перчатки.

Я поздоровался с гражданами отдыхающими и тактично поинтересовался, много ли у них бывает работы.

«Хватает, — ответил самый кряжистый, с татуировкой на груди в виде черепа и подписи „Memento mori“. — Это ж не кладбище, а целый город!..»

«Но раньше работы у вас было, наверное, больше?» — настаивал я.

«По-всякому, — уклончиво ответил татуированный. — А что, хочешь устроиться к нам? Если так, то извини: наш штат уже укомплектован, и за воротами — длинный хвост желающих».

Я машинально посмотрел за ворота, где не было видно никого, кроме бабушек, торгующих искусственными цветами и венками, и осведомился, где в этом мрачном городе селят кости, так сказать, новоселов.