Думаю, что именно глубочайшая личная неприязнь к Калугину побудила Крючкова идти напролом. Тот же мотив, видимо, побуждал и Калугина ввязываться в прямую конфронтацию с председателем КГБ. Вся история, таким образом, уходила корнями во вторую половину семидесятых годов.

Крючкову удалось тогда покончить с группами влияния. Руководители ПГУ перестали общаться друг с другом и подчиненными в неофициальной обстановке, застолья прекратились. Между коллегами установились корректные, сухо дружелюбные отношения. Это отвечало интересам работы. Надо было только поддерживать сложившийся порядок и пресекать попытки возродить подобные группы, продвигать людей не по достоинству, а по признаку личной преданности.

У начальника разведки одинокая жизнь. Очень узок круг людей, с которыми он может откровенно поделиться своими заботами и сомнениями по существу всего происходящего в разведке, вокруг разведки, в стране, в мире. Работа приучает к осторожности, осмотрительности в словах и поступках. Начальник ПГУ должен быть авторитетом для людей необычных — хорошо образованных, с опытом оперативной или аналитической работы, обладающих профессиональной проницательностью, мгновенно распознающих любую фальшь. Он не может позволить себе ложного шага даже в кругу ближайших товарищей по работе, кстати, особенно в их кругу.

Редкие гости — родственники или друзья из МИДа, выходы в консерваторию, два часа тенниса воскресным утром. Раз в месяц удавалось выезжать в город и ходить по букинистическим магазинам. Вот, пожалуй, и все. Работа захватывала, жизнь становилась ее частью.

Удачная карьера, как уголовное преступление, наказывается лишением свободы.

А как же книги — верные спутники на протяжении последних пятидесяти лет жизни? Без них существовать невозможно. Демократизация открыла дорогу потоку запрещенной, либо не одобрявшейся и не издававшейся в Союзе литературы. Б. Можаев, А. Солженицын, А. Приставкин, Ю. Домбровский, Б. Ямпольский, А. Зиновьев, В. Войнович — целая плеяда известных и неизвестных имен, художников и мыслителей, засияла перед читателем.

Фейерверком вспыхнула публицистика, на нас обрушился град горьких, остроумных, негодующих слов, непривычных и смелых мыслей, звонких фраз. Впечатление от этого града несколько портило ощущение вторичности. Часто казалось, что многое из дерзкого и нового уже где-то встречалось — то ли у предреволюционных российских публицистов, то ли у проницательных и талантливых представителей первой и второй волны эмиграции, то ли в «Фигаро», то ли в «Тайме» или «Шпигеле». Возможно, сходство было непреднамеренным, схожие ситуации рождают у схожих людей одинаковые мысли.

И конечно, всегда останутся по-настоящему интересными великие историки русской земли — Н. Карамзин, С. Соловьев и В. Ключевский, переизданные в последние годы.

Литературы было достаточно. Читать приходилось урывками, быстро, поздними вечерами. Боюсь, как бы не оставил меня вкус к чтению теперь, когда все двадцать четыре часа в сутки в моем распоряжении. (Но так ли это страшно? Надо просто присоединиться к большинству. Оно живет в мире «451° по Фаренгейту» Брэдбери, где есть телевидение, но нет книг.)

20 декабря 1990 года внешняя разведка отмечала свое 70-летие. 20 декабря по традиции каждый год отмечается торжественным собранием в Центральном клубе ведомства как день рождения ВЧК — КГБ. ВЧК была создана в 1917 году, разведка — на три года моложе.

Подготовка и проведение всех торжеств поручаются Первому главному управлению, с докладом на собрании должен выступать начальник ПГУ.

Мы начинаем работу задолго до юбилея: добиваемся учреждения знака «За службу в разведке», договариваемся о чеканке памятных медалей, готовим списки гостей. Это чрезвычайно ответственная и деликатная задача, поскольку нельзя обойти ни одно ведомство, ни одну организацию, с которыми у нас есть деловые контакты, надо не забыть Верховные Советы, Моссовет, ученых, журналистов и, разумеется, ЦК и горком КПСС. Список выглядит внушительно и политически пестро. Здесь есть некий символ — разведка не партийное учреждение, это общенациональный институт.

По издавна заведенной традиции, юбиляра, будь то человек или учреждение, начинают поздравлять с утра. Для того чтобы облегчить участь поздравляющих и не заставлять их ехать в далекое Ясенево, я размещаюсь в резервном кабинете начальника ПГУ на седьмом этаже старого здания КГБ на Лубянке. Кабинет просторный, обставлен мебелью, бывшей в моде задолго до войны, — карельская береза, строгие прямые линии, столы покрыты зеленым сукном. На глобусе границы довоенного мира — Прибалтийские государства, Восточная Пруссия, неразделенная Индия, французская Африка, бельгийская Африка. На письменном столе в специальной подставочке карманные часы, сделанные в Швейцарии в какие-то доисторические для нас времена. Вся обстановка, говорят, стояла в кабинете В. М. Молотова в ту пору, когда он был главой Комитета информации. Это начало пятидесятых годов. Кабинет неудобен, доносится шум с улицы, летом в нем душно, зимой холодно, но здесь работали мои предшественники — В. А. Крючков, Ф. К. Мортин, А. М. Сахаровский, А. М. Панюшкин, П. В. Фитин. Порог этого кабинета я впервые переступил в 1962 году, с душевным трепетом докладывая что-то Сахаровскому. Расставаться с этими стенами мне жаль, и я долго отбиваюсь от предложений перебраться в новое здание комитета, поближе к председателю, его заместителям, залу заседаний коллегии. Лишь необходимость разместить вновь создаваемый КГБ России вытолкнула в середине 1991 года начальника ПГУ с насиженного места, и исторический кабинет занял глава российского ведомства В. В. Иваненко.

20 декабря 1990 года посетители шли потоком — от Главного разведывательного управления Генштаба, Министерства внутренних дел, от всех главных управлений и управлений КГБ, ветеранских организаций. На столе росла гора красивых приветственных адресов, дежурные не успевали приносить и уносить чашки с чаем и кофе. (Совсем недавно, лет семь — десять тому назад, это был бы коньяк, но с 1985 года порядки ужесточились.) Я поддался атмосфере праздника, всеобщего дружелюбия и товарищества и в то же время нервничал, текст доклада лежал на столе, я его правил уже добрый десяток раз, и тем не менее, казалось, что надо бы поработать над ним еще и еще.