Врач молчал.

– ...Потом, когда я уже покидал остров, мы оказались вдвоем. Так вышло. И, значит, я...
– Поликарпов не договорил.

В самом деле - какие слова еще требовались?

– И когда это было?
– спросил врач.

– Впервые - неделю назад. Карантинный срок - сорок? Или даже сорок пять дней?

– Эта болезнь, пан Поликарпов, - врач говорил с печальной, извиняющейся улыбкой, - может таиться в организме человека многие годы, прежде чем выйдет наружу. Я очень бы хотел успокоить пана, но - что было, то было. Я хочу сказать, если то был лепрозорий...

– Да разве я боюсь умереть?
– перебил его Поликарпов. Но жить годы, не зная, здоров я или нет? Жить и ждать? И, в конце концов, у меня дети, жена. Разве я могу так просто вернуться к ним?

– После первой же нашей беседы, - произнес врач. всем своим видом и тоном голоса выражая, насколько огорчительно для него то, что он вынужден сообщать, - после первой же нашей беседы мне пришла в голову мысль о лепрозории, но я не имею возможности сейчас, здесь проделать исчерпывающее медицинское исследование.
– Он помолчал и добавил совсем уже тихо: - И, значит, увы, кроме карантина, я тоже ничего не сумею предложить пану.

Врач умолк, и Поликарпов увидел, что голова его дрожит в нервном тике.

– Простите, пан Поликарпов, - сказал врач, перехватив его взгляд.
– Я родился во Львове. Тогда это была еще панская Польша. Потом в наш город пришла Советская власть, я начал учиться в политехническом институте, но - гитлеровская война, контузия, плен...

Врач снова умолк. Тишина длилась долго, и она будто бы все больше и больше сгущалась, тяжелее давила, словно была это уже не каюта, а склеп, из которого Поликарпову никогда не вырваться.

Эту тишину вдруг нарушил негромкий голос:

– В вашем организме не может быть микробактерии Ганзена...

Только тут Поликарпов увидел, что дверь в соседний отсек изолятора открыта. Оттуда и доносились слова-по-русски, но с очень сильным акцентом. Поликарпов сразу понял, кто это говорит.

– Я хочу сказать, - продолжал тот же голос, - вы совершенно здоровы. Вы напрасно волнуетесь.

Через несколько секунд оба они уже были в соседнем отсеке.

– Вы говорите по-русски, товарищ?
– спрашивал Поликарпов. (В первый момент это поразило его больше всего.)

– Очьень пльохо, - услышал он.
– Я изучайль самоучка.

И тут-то Поликарпов наконец осознал, что же именно сказал его спутник!

– Понимаете, - проговорил он с широкой, прямо-таки хмельной улыбкой, - я помощник капитана советского судна "Василий Петров". А сейчас мы на польском, у друзей. Здесь товарищи наши! Вы слышали? Польская Народная Республика - Варшава, Гданьск?

Ему казалось, что именно это он и должен прежде всего сообщить своему странному спутнику.

– Меня зовут Таг Этдин Абуделькад, - ответил тот, и хотя голос его с каждым словом слабел, говорил он попрежнему очень отчетливо.
– Остров, где мы встретились с вами, не лепрозорий.
– Он лежал на спине, перебинтованный с головы до ног, и только переводил глаза, глядя то на судового врача, то на Поликарпова.
– Это не лепрозорий, - повторил он. Это... Я скажу... Это фабрика смерти.

– Но погодите, товарищ!
– Поликарпов все еще не мог справиться с возбуждением и лихорадочно смеялся.
– Что вы говорите? Как вас понимать?

Абуделькад приподнялся на койке.

– Это склад запасных частей человеческих!
– крикнул он и вытянулся на своем ложе.

9. ГЛАВА БЕЗ НАЗВАНИЯ

Судовой врач склонился над Абуделькадом, потом схватился за шприц.

Поликарпов вернулся в свой отсек. Он повалился на койку, закрыл глаза и вдруг увидел три пальмы и Сайда около них. "Она ушла, - раздался его печальный голос.
– Мы проводили ее".

Воспоминания всплывали в мозгу Поликарпова в обратном порядке.

"О душа, - услышал он голос Сайда, - смирись пред тайной со Христом быть в единении. С радостью благоговейной подойди к престолу господню..." Молитва? Нет! Обман, чтобы дополнить физические цепи моральными!

Потом он увидел, как Ринга подходит к белому столу. То, как она откинула волосы и показала шрам: "У меня тоже есть знак".

Этот Абуделькад говорил правду. И было ясно, почему в лодке, даже сознавая, что умирает, он молчал, а тут вдруг заговорил: русская речь послужила паролем!

Судовой врач вернулся, прикрыл за собой дверь.

– Пану Абуделькаду надо много спать, сказал он.
– Истощение, потеря крови, нервный шок.

Он опустился на белую табуретку у изголовья койки.

– Невероятно, - проговорил Поликарпов.

Судовой врач молчал.

– Невероятно, - повторил Поликарпов.

Судовой врач горестно-пытливо и как человек, который неизмеримо более стар и умудрен опытом, взглянул на него:

– Пан так считает? Но почему пан так считает? То, что пан видел, всего лишь капитализм в его наиболее откровенном и, значит, в разбойничьем облике. Платите! Для вас на заповедном острове будут держать "запас". Платите больше! Его доставят в любое место Земли. Платите! Платите! Ради вашего личного благополучия растопчут любую другую жизнь! И еще будут при этом возводить очи горе и повторять: "Каждому свое...". О, я знаю! Я своими глазами читал эту лживую заповедь на воротах Освенцима! * Я прошел через эти ворота!