— Вы что-нибудь знаете о своих родных?

Я покачала головой:

— Пробовала узнать, но никто ничего не говорит.

Я не смотрела ему в лицо. Меня смущала его забота. У меня было такое ощущение, будто я ступила с лодки на землю, а земля закачалась у меня под ногами.

— Я постараюсь узнать, — сказал Питер не терпящим возражений тоном.

— Спасибо, — помолчав, сказала я. Что я буду делать, если он действительно что-нибудь узнает? Он ничего от меня не требовал, как тот солдат, но я буду ему обязана. А я не хотела быть обязанной никому.

— На это может уйти несколько дней, — тихо сказал Питер. Потом передал отцу говяжью печень и вытер руки о фартук.

Я кивнула, глядя на его руки — лунки ногтей были заполнены кровью.

Придется, наверное, к этому привыкать, подумала я.

Теперь я каждый день ждала похода на рынок с еще большим нетерпением, чем уборки мастерской. И страшилась его тоже. Особенно я боялась того момента, когда Питер-младший поднимал на меня глаза. Я вглядывалась в них — узнал ли он что-нибудь? Мне хотелось узнать о своих родителях и сестре, но пока я не знала, я могла надеяться.

Прошло несколько дней. Каждый день я или покупала мясо у них в палатке, или проходила мимо после того, как побывала в рыбном ряду. Питер каждый раз просто качал головой. Но вот наступил день, когда он глянул на меня и отвел глаза. Я знала, что он мне скажет. Я только не знала, кто из них троих заболел.

Мне пришлось подождать, пока Питер не кончил обслуживать нескольких покупателей. У мня кружилась голова, и я даже хотела сесть на пол, но он был забрызган кровью.

Наконец Питер-младший снял фартук и подошел ко мне.

— Заболела ваша сестра Агнеса, — тихо сказал он. — Ей очень худо.

— А мои родители?

— Они пока здоровы.

Я не стала спрашивать, какой ценой ему удалось это узнать.

— Спасибо, Питер, — прошептала я, впервые назвав его по имени.

В его глазах я увидела сочувствие. И то, чего я боялась, — надежду.

В воскресенье я решила навестить брата. Я не знала, известно ли ему о карантине и о болезни Агнесы. Я рано вышла из дому и прошла пешком до его фабрики, которая стояла за городской стеной недалеко от Роттердамских ворот. Когда я пришла, Франс еще спал. Женщина, которая открыла мне калитку, засмеялась, когда я спросила, могу ли я повидать брата.

— Он еще не скоро встанет, — сказала она. — Подмастерья в воскресенье спят чуть не до вечера. Это у них выходной.

Мне не понравилось то, что она сказала и каким тоном она это сказала.

— Пожалуйста, разбудите его. Скажите, что к нему пришла сестра.

Мой требовательный тон напомнил то, как говорила со мной Катарина.

Женщина подняла брови:

— Вот уж не думала, что Франс происходит из семьи, так высоко сидящей на троне, что им можно заглянуть в ноздри.

Она ушла. Мне было неясно, собирается она будить Франса или нет. Я присела на низкую ограду и стала ждать. Мимо меня прошла собравшаяся в церковь семья. Дети — две девочки и два мальчика — бежали впереди родителей, как, бывало, делали и мы. Я смотрела им вслед, пока они не исчезли из виду.

Наконец появился Франс, протирая заспанные глаза.

— Грета, это ты? — воскликнул он. — Я не понял, кто пришел — ты или Агнеса. Но Агнесу, наверное, так далеко одну не отпустили бы.

Он ничего не знает. Скрывать бесполезно. Я даже не смогу смягчить удар.

— Агнеса заболела чумой, — выпалила я. — Ее жизнь и жизни наших родителей в руках Господа Бога.

Франс перестал протирать глаза.

— Агнеса? — переспросил он, словно не понимая. — Откуда ты это знаешь?

— Мне помогли узнать.

— Ты их не видела?

— Там объявлен карантин.

— Карантин? И как давно?

— Дней десять.

Франс сердито покачал головой:

— А я ничего и не знал. На этой фабрике вкалываешь с утра до вечера и, кроме белых плиток, ничего не видишь. Я тут с ума сойду.

— Сейчас надо думать не о себе, а об Агнесе.

Франс понуро опустил голову. Я не видела его несколько месяцев, и за это время он сильно вырос. И у него стал ниже голос.

— Франс, ты ходишь в церковь?

Он пожал плечами. Больше говорить на эту тему я не решилась и вместо этого сказала:

— Я хочу за них помолиться. Пойдешь со мной?

Он не хотел идти в церковь, но я его уговорила — мне была невыносима мысль, что я опять окажусь одна в незнакомой церкви. Мы нашли церковь недалеко от фабрики, и хотя служба не принесла мне особого утешения, я молила Бога уберечь нашу семью.

После службы мы с Франсом погуляли по берегу реки Схи. Мы почти не разговаривали, но каждый из нас знал, о чем думает другой. На людской памяти от чумы еще никто не выздоравливал.

Однажды утром, отпирая для меня дверь мастерской, Мария Тинс сказала: