И вот сейчас, по прошествии десяти лет, меня опять позвали в дом на Ауде Лангендейк; из которого я так внезапно убежала.

За два месяца до этого я разрезала на прилавке язык, когда вдруг услышала, что одна из женщин, дожидающихся своей очереди, сказала другой:

— Подумать только: умереть, оставив вдове одиннадцать детей и кучу долгов!

Я дернулась и порезала ладонь. Но боли не почувствовала.

— О ком вы говорите? — спросила я, и женщина ответила:

— Умер художник Вермер.

Покончив с делами в палатке, я тщательно вымыла руки и почистила ногти. Я давно уже перестала отчищать их в конце каждого дня, что очень веселило Питера-старшего.

— Ну вот ты и привыкла к следам крови на руках, и к мухам тоже, — говорил он. — Теперь, когда ты получше узнала жизнь, ты понимаешь, что без конца мыть руки нет никакого смысла. Они все равно пачкаются опять. Чистота — не главное, как ты думала в девушках. Верно ведь?

Однако иногда я засовывала себе под рубашку истолченные листья и лепестки лаванды — чтобы отбить запах мяса, который преследовал меня, даже когда я была далеко от мясного ряда.

Мне много к чему пришлось привыкнуть.

Я переменила платье, повязал чистый фартук и надела на голову свеженакрахмаленный капор. Я все еще носила капор так, как раньше, и, наверное, внешне мало отличалась от той Греты, что десять лет назад впервые отправилась на работу. Только глаза у меня были уже не такие большие и не такие невинные.

Хотя был февраль, на улице не очень холодно. На Рыночной площади толпилось много народу — наши покупатели, наши соседи, люди, которые нас знали и заметят, что я пошла в сторону Ауде Лангендейк впервые за десять лет. Придется со временем рассказать Питеру, что я там была. Я пока не знала, придется ли мне солгать ему, зачем я туда ходила.

Я пересекла площадь, потом прошла по мосту, который вел к началу Ауде Лангендейк. Я ни на минуту не замедлила шаг, не желая привлекать к себе слишком много внимания. Потом быстро пошла по улице. Идти было недалеко — через полминуты я уже подошла к их парадной двери. Но это небольшое расстояние показалось мне долгим — словно я шла по полузабытому городу, где не была много лет.

Как я уже сказала, день был теплый, и парадная дверь была открыта. На скамейке сидело четверо детей — два мальчика и две девочки, — расположившись по возрасту, как десять лет назад, когда я впервые пришла в этот дом. Старший мальчик пускал мыльные пузыри, как в тот день делала Мартхе, но, увидев меня, сразу положил трубку. Ему было лет десять-одиннадцать, подумав, я решила, что это Франциск, хотя он совсем не был похож на того младенца, которого я знала. Но тогда, будучи молодой девушкой, я не особенно задумывалась о младенцах. Других детей я не узнала, хотя и видела их иногда на рынке в сопровождении старших девочек. Все четверо таращили на меня глаза. Я обратилась к Франциску:

— Пожалуйста, скажи бабушке, что пришла Грета.

Франциск повернулся к одной из младших девочек:

— Беатриса, сходи за Марией Тинс.

Девочка послушно вскочила и пошла в дом. Я вспомнила, как десять лет назад Мартхе и Корнелия наперегонки бросились сообщать о моем появлении, и улыбнулась про себя.

Дети продолжали на меня таращиться.

— Я знаю, кто вы, — объявил Франциск.

— Вряд ли ты можешь меня помнить, Франциск. Ты был совсем маленьким.

— Вы та дама на картине, — продолжал он, игнорируя мои слова.

Я вздрогнула, и Франциск торжествующе улыбнулся:

— Я вас узнал, хотя на картине на вас не капор, а затейливая желто-голубая повязка.

— А где сейчас эта картина?

Он словно бы удивился такому вопросу:

— У дочери Ван Рейвена — где же еще?

Он умер в прошлом году.

Весть о смерти Ван Рейвена, которую я услышала на рынке, принесла мне большое облегчение. После того как я ушла от Вермеров, он ни разу не пытался меня найти, но меня преследовал страх, что он опять как-нибудь появится со своей масляной улыбкой и начнет распускать руки прямо при Питере.

— Где же ты видел картину, если она у Ван Рейвенов?

— Папа попросил, чтобы они на несколько дней вернули ему картину, — объяснил Франциск. — На другой день после папиной смерти мама отослала картину назад дочери Ван Рейвена.

Трясущимися руками я поправила накидку.

— Ему захотелось увидеть картину еще раз? — с трудом проговорила я.

— Да, — раздался голос Марии Тинс, которая появилась в дверях. — И, уверяю тебя, от этого обстановка в доме не улучшилась. Но к этому времени он был так плох, что мы не осмелились ему отказать, даже Катарина не осмелилась.

Мария Тинс совсем не изменилась. Она никогда не станет дряхлой старухой, подумала я. Просто как-нибудь заснет и не проснется.

— Примите мои соболезнования, сударыня, — сказала я.

— Что ж, жизнь — это сплошная глупость. Если долго живешь, перестаешь чему-нибудь удивляться.

Я не знала, что ответить на эти слова, и поэтому сказала то, в чем была уверена:

— Вы хотели меня видеть, сударыня?

— Нет, тебя хочет видеть Катарина.

— Катарина? — спросила я, не сумев скрыть удивления.