Пока Якушин допрашивал немца, в хату один за другим входили солдаты. Они курили, прислушивались, иногда — вмешивались в разговор.

Дольше других в хате задержался Карнаухов. Подперев широкой ладонью рыхлую щеку, он посматривал то на Алексея, то на немца. Иногда вздыхал, многозначительно кивал, словно понимая, о чём идёт речь.

— Дознался? — с ходу спросил Сляднев, вбежав в комнату.

— А ты думал? — гордо ответил Якушин.

Постоял рядом и Курочкин. Покачался на носках, заложив руки в карманы. Глаза прищурены, на лице — загадочная улыбочка.

Последним, тяжело ступая облепленными грязью сапогами, вошёл в хату Бутузов. Сбросил на лавку мокрые рукавицы, потёр ладонями круглые, в редких красноватых прожилках щеки, крутые скулы, проверяя, не отросла ли борода, с любопытством взглянул на немца и Алексея.

— Ну, что, Якушин?

— Товарищ лейтенант, допрос произвёл, — доложил Алексей. — Фамилия — Бюрке, звание — рядовой. Шофёр…

— Шофёр — это подходяще, — удовлетворённо сказал Бутузов.

— Разрешите все по порядку… Как они драпали, как наши танки их перехватили и машину сожгли…

— Интересно, но как-нибудь после. Значит, водитель?

— Автомеханик.

— Подфартило нам. Съезжу к полковнику, если разрешит, приставлю немца к «крокодилу». Пусть он мне тягач отремонтирует… Ох и пригодится нам эта машинка!

Алексей вышел из прокуренной, угарной хаты, полной грудью вдохнул весенний воздух. Зеер гут. Здорово все получилось! Немца допросил, ремонт трофейного тягача обеспечен. Лейтенант приставил Якушина к рядовому Бюрке то ли затем, чтоб следить, то ли помогать в работе, а скорее всего и за тем и за другим.

Немец минуту-другую постоял перед тягачом, соображая, наверное, с чего начать. Потом, сполоснув руки в луже, вытер их чистой тряпкой, которую достал из кармана шинели. Подумал, снял шинель и откинул капот «крокодила». Встав на бампер, сложился как перо-чинный ножик.

Алексей дивился, как мастерски орудовал Бюрке. Его приплюснутые у ногтей пальцы забирались в мотор, ощупывали проводку, откручивали и закручивали гайки, счищали ржавчину и грязь.

Время от времени Бюрке обращался к Якушину. При этом он соскакивал с бампера, вытягивался и чинно, соблюдая субординацию, говорил:

— Герр зольдат, могу ли я получить гаечный ключ?

— Герр зольдат, мне необходима отвёртка.

Через полчаса он уже только просил:

— Пожалуйста, подержите этот провод.

Затем он и вовсе, не разгибаясь, бросал!

— Отвёртку… Проволоку.

Алексею даже показалось, что в голосе немца появились властные нотки. Это задело. Ишь, зарвался, так, глядишь, и на шею сядет. Хотел прикрикнуть на Бюрке построже, но в это время за спиной раздался ехидный голос Курочкина:

— Достукался, Якушин, — фриц тобою командует.

Алексей и сам готов был одёрнуть явно зарвавшегося немца, но издевательский тон Курочкина вывел из себя, заставил противоречить:

— Не приставай. Работает же… Взводному полковник разрешил оставить Бюрке…

— Работает? Что ему ещё делать? Грехи замаливает, а не работает.

— Не знаю… Вроде от души.

— Много ты понимаешь. Между прочим, эта душа боком выйдет. И ты ещё неизвестно, о чём с немцем лопотал…

— Да как ты можешь… Проваливай отсюда!

— Не груби, салага. Я ведь не забыл, как ты на станцию погрузки машину вёл. Четыре километра по шоссе — и промвалик долой. А если ты нарочно его поломал? На фронт не очень торопился…

В руках у Алексея, он и сам не заметил как, очутился гаечный ключ.

— Ну, ну, полегче… Я это тебе припомню, — сказал Курочкин и исчез.

Заныло внутри. Ехидна этот Курочкин. Насчёт промвалика — чепуха, конечно. Только всё-таки, может, и он, Алексей, и лейтенант в чём-то не правы? Враг остаётся врагом, а мы с ним ласковы, обходительны.

Бюрке, прекратив работу, насторожённо молчал, опустив плечи, спрятав глаза.

— Арбайтен! — прикрикнул Алексей. — Шнеллер!

Бюрке снова сложился пополам и Пырнул под капот. Теперь он редко поднимал голову и совсем не обращался к Якушину с просьбами. А тот, растревоженный разговором с Курочкиным, думал, что в сущности ничего толком не знает о немце. Мало ли что Бюрке наговорил.

Если и поверить ему на слово, все равно никакой симпатии не вызывает. Ну осточертела война, ну измочалила, как и всех. Перепугался вконец — и сдался. Вот и все. Разве он антифашист? Нет, конечно. Не залезешь ведь в его башку, не разглядишь, что там, в извилинах. Может, фашистская свастика запуталась, и Бюрке с трудом терпит рядом с собой его, Алексея Якушина, терпит только потому, что трясётся за свою шкуренку?

…«Крокодил» вдруг затарахтел и выбросил из выхлопной трубы сизоватое облачко.