– Понемногу лезешь в гору. Молодчина, Игната! Давно ты в комсомоле?

– С двадцатого года.

– Очевидно, и член партии?

– Кандидат.

– Те-а-ак...

Ушаков достал папиросы и, поглядывая на девочку, которую мать укладывала спать, предложил:

– Пойдем на площадку, покурим.

– Пойдем, брат, пойдем. Ах, как я рад, что мы встретились! Я сам себе не верю, честное слово- моряк шумно захохотал и дружески похлопал Ушакова по плечу. Тот поморщился и пошел к выходу. На площадке закурили. Сделав одну затяжку, Ушаков спросил, не глядя на брата:

– Ты служил в контрразведке у белых?

Моряк деланно захохотал и обнял Ушакова за плечи.

– Что это? Допрос?

– Ответь, я спрашиваю.

– Изволь... Служил.

– Сейчас ты под своей фамилией живешь?

– Нет!

Помолчали.

– Где ты сейчас служишь? Во флоте?

– Видишь ли... Я служил в торговом флоте, работал в порту. Так сказать, сухопутный моряк. По некоторым причинам пришлось уехать с юга. Но почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому, что тебя разыскивает ГПУ.

– Вот как?!

– Да, брат, так.

– Что же они ищут по пустому следу? Ведь я не был на родине восемь лет.

– Просто справлялись, не был ли ты за эти года дома. Спрашивали об этом у меня. Я не знал, что ты служил в контрразведке. Одно время у нас ходили такие слухи, что ты был убит в бою под Великокняжеской. Это в начале восемнадцатого года, когда ты ушел с Добровольческой армией. Тебя все считали покойником до тех пор, пока ГПУ не открыло, что ты герой контрразведки, так сказать, искоренитель крамолы.

Ушаков едко улыбнулся и посмотрел на брата в упор. Тот, попыхивая дымком папиросы, смотрел в окно.

Узкие черные глаза смотрели строго, а по-казенному сжатые губы чему-то чуть приметно улыбались.

– Скажи, каким ты образом попал в контрразведку? Что тебя понудило? Я слышал, что ты в слободе Макеевке перевешал чуть ли не двадцать человек, заподозренных в сношениях с большевиками. Правда это?

Побарабанив по стеклу пальцами, осторожно, словно ощупью подыскивая нужные слова, моряк заговорил:

– Если хочешь, выслушай... К концу семнадцатого года у меня не было никаких политических взглядов и убеждений. Я был таким, какими были тысячи полуинтеллигентных людей: не нравились мне большевики, не нравились и белые. С германского фронта я попал с эшелоном солдат своей дивизии в Ростов-на-Дону, оттуда поехал к товарищу в Новочеркасск и там вступил в Добровольческую армию. Это получилось как-то против моей воли. Просто был патриотический подъем, и я под влиянием этого подъема пошел с Корниловым... Под Великокняжеской я был ранен, попал в тыл, отлеживался в госпитале. Когда я выздоровел, мне предложили работать в контрразведке. Но это неправда, это ложь, что я активно боролся с большевиками. Я был пешкой... Мною двигали силы сверху... И неправда также, что я в Макеевке вешал мужиков. Вешали их казаки, а я никакой роли в этом не играл... Ну, дальше совсем обычная история: в конце концов я изверился в правоте дела защитников единой, неделимой. Я увидел всю грязь и решил порвать с прошлым. Когда белые уходили из Крыма, я остался. Я не мог открыть свою фамилию, иначе меня расстреляли бы... Поэтому я скрыл свое прошлое; в то горячее время это было нетрудно сделать. После этого я стал работать в порту, где встретился с милой, славной девушкой, на которой и женился. Как видишь, сейчас у меня ребенок, я счастлив, живу трудовой жизнью и, хотя я беспартийный, но всей душой сочувствую вашим идеям...

Моряк блеснул на Ушакова налитым слезою глазом и продолжал:

– Прошлое меня тяготит... Я надеюсь, ты мне веришь? Я навсегда покончил со своим прошлым и честным трудом стараюсь искупить свою вину... Я думаю, что ты окажешь мне братскую услугу и не станешь об этом больше вспоминать.

– Ты ошибаешься,- сказал Ушаков и нервно мотнул головой,- я должен заявить о тебе.

– Словом, ты хочешь меня предать?

– Не говори громких фраз. Я должен сделать то, что на моем месте сделал бы любой честный человек.

– У меня жена и ребенок...

– Это не имеет отношения к твоей прошлой деятельности.

– Игната! Помнишь, как мы росли вместе? Я был старше тебя, и твоя мама поручала мне следить за тобой... Помнишь, как мы. бывало, бегали в степь разорять гнезда скворцов? Ты был такой сердечный, мягкотелый, плакал, когда я доставал птенчиков... Теперь не то. Я вижу, у тебя хватит смелости разорить человеческое гнездо и оставить моего ребенка сиротой. Ну, что ж? Ладно... На следующей станции можешь заявить в ГПУ,- Он замолчал на несколько секунд, а потом снова начал: - Но ведь ты понимаешь... о, боже!.. Ведь у меня ребенок... Ведь он умрет с голоду, если меня...

Моряк закрыл лицо ладонью и задрожал.

Ушаков, чувствуя приступ непрошеной жалости и слез, быстро прошел в вагон и сел у окна. "Так ли я поступаю? Быть может, он правда изменился?.."

Он искоса взглянул на разметавшуюся во сне девочку.

"Вот он, живой упрек, будет. О, черт, как все эта гнусно!.. Умолчать разве?"

Через минуту в купе вошел брат. Не взглянув на Ушакова, он стал собирать вещи, потом нагнулся над спящей девочкой и тихонько погладил ее по головке. Ушаков отвернулся. Моряк, обратившись к нему спиной, совал в карманы своего белого кителя какие-то бумаги.