Все усваивали легко, за исключением пекаря Геворкянца. У того все не клеилось: сколько ни показывал ему Бунчук правила разборки, – никак не мог запомнить, путал, терялся, шептал смущенно:

– Зачем не получается? Ах, что я… виноватый… надо вот этого сюда. Опять не виходит!.. – вскрикивал он отчаянно. – Зачем?

– Вот тебе и «зачем»! – передразнивал его смуглолицый, с синими крапинками пороха на лбу и щеках, Боговой. – Потому не получается, что бестолковый ты. Вот как надо! – показывал он, уверенно вкладывая часть в принадлежащее ей место. – Я вон с детства интерес имел к военному делу, – под общий хохот тыкал пальцем в свои синие конопины по лицу. – Пушку делал, ее разорвало, – пришлось пострадать. Зато вот теперь способности проявляю.

Он и действительно легче и быстрее всех усвоил пулеметное дело. Отставал один Геворкянц. Чаще всего слышался его плачущий, раздосадованный голос:

– Опять не так! Зачем? Не знаю!

– Какой ишек, ка-а-акой ишек! На вся Нахичевань один такой! – возмущался злой грек Михалиди.

– На редкость бестолков! – соглашался сдержанный Ребиндер.

– Оце тоби нэ бублыки месить! – фыркал Хвылычко, и все беззлобно посмеивались.

Один Степанов, румянея, раздраженно кричал:

– Надо товарищу показывать, а не зубы скалить!

Его поддерживал Крутогоров, большой, рукастый, глаза навыкат, пожилой рабочий депо.

– Смеетесь, колотушники, а дело стоит! Товарищ Бунчук, уйми свою кунсткамеру или гони их к чертям! Революция в опасности, а им – смешки! – басил он, размахивая кувалдистым кулаком.

С острой любознательностью вникала во все Анна Погудко. Она назойливо приставала к Бунчуку, хватала его за рукава неуклюжего демисезона, неотступно торчала около пулемета.

– А если вода замерзнет в кожухе – тогда что? А при большом ветре какое отклонение? А это как, товарищ Бунчук? – осаждала она вопросами и выжидающе поднимала на Бунчука большие, с неверным и теплым блеском черные глаза.

В ее присутствии чувствовал он себя как-то неловко; словно отплачивая за эту неловкость, относился к ней с повышенной требовательностью, был подчеркнуто холоден, но что-то волнующее, необычное испытывал, когда по утрам, исправно, ровно в семь, входила она в подвал, зябко засунув руки в рукава зеленой теплушки, шаркая подошвами больших солдатских сапог. Она была немного ниже его ростом, полна той тугой полнотой, которая присуща всем здоровым, физического труда девушкам, – может быть, немного сутула и, пожалуй, даже некрасива, если б не большие сильные глаза, диковинно красившие всю ее.

За четыре дня он даже не разглядел ее толком. В подвале было полутемно, да и неудобно и некогда было рассматривать ее лицо. На пятый день вечером они вышли вместе. Она шла впереди; поднявшись на последнюю ступеньку, повернулась к нему с каким-то вопросом, и Бунчук внутренне ахнул, глянув на нее при вечернем свете. Она, привычным жестом оправляя волосы, ждала ответа, чуть откинув голову, скосив в его сторону глаза. Но Бунчук прослушал; медленно всходил он по ступенькам, стиснутый сладостно-болезненным чувством. У нее от напряжения (неловко было управляться с волосами, не скинув платка) чуть шевелились просвеченные низким солнцем розовые ноздри. Линии рта были мужественны и в то же время – детски нежны. На приподнятой верхней губе темнел крохотный пушок, четче оттеняя неяркую белизну кожи.

Бунчук нагнул голову, будто под ударом, – сказал с пафосной шутливостью:

– Анна Погудко… пулеметчик номер второй, ты хороша, как чье-то счастье!

– Глупости! – сказала она уверенно и улыбнулась. – Глупости, товарищ Бунчук!.. Я спрашиваю: во сколько мы пойдем на стрельбище?

От улыбки стала как-то проще, доступней, земней. Бунчук остановился с ней рядом; ошалело глядя в конец улицы, где застряло солнце, затопляя все багровым половодьем, ответил тихо:

– На стрельбище? Завтра. Куда тебе идти? Где ты живешь?

Она назвала какой-то окраинный переулок. Пошли вместе. На перекрестке догнал их Боговой.

– Бунчук, слушай! Как же завтра соберемся?

Дорогой пояснил Бунчук, что собираться за Тихой рощей, туда Крутогоров и Хвылычко привезут на извозчике пулемет; сбор в восемь утра. Боговой прошел с ними два квартала, распрощался. Бунчук и Анна Погудко шли несколько минут молча. Она спросила, скользнув боковым взглядом:

– Вы – казак?

– Да.

– Офицер в прошлом?

– Ну, какой я офицер!

– Откуда вы родом?

– Новочеркасский.

– Давно в Ростове?

– Несколько дней.

– А до этого?

– В Петрограде был.

– С какого года в партии?

– С тысяча девятьсот тринадцатого.

– А семья у вас где?

– В Новочеркасске, – скороговоркой буркнул он и просяще протянул руку. – Подожди, дай мне спросить: ты – уроженка Ростова?

– Нет, я родилась в Екатеринославщине, но последнее время жила здесь.

– Теперь я буду спрашивать… Украинка?