– Да не-е-ет… Богатые курени жгут, какие железом крытые, либо у кого подворье хорошее.

– Какие же хутора погорели?

– С Вислогузова до Грачева.

– А штаб Первой дивизии – не знаешь, где зараз?

– На Чукаринском.

Прохор вернулся к беженским подводам. Всюду над бескрайно тянувшимся станом схватывался под ветерком горький дымок костров из сушняка, разобранных плетней и сухого скотиньего помета: бабы варили завтраки.

За ночь прибыло еще несколько тысяч беженцев со степной полосы правобережья.

Возле костров, на арбах и повозках пчелиный гул голосов:

– Когда она приспеет нам – очередь переправляться? Ох, не дождешься!

– Накажи господь, – высыплю хлеб в Дон, чтобы красным не достался!

– Возле парома ми-и-иру – как туча стоит!

– Болезная моя, как же мы сундуки-то бросим на берегу?

– Наживали-наживали… Господи Сусе, кормилец наш!

– Было бы на своем хуторе переехать…

– Понесла нелегкая сила в эти Вешки, эх!

– Калинов Угол, гутарили, начисто спалили.

– Гребтилось на паром добраться…

– Ну а то помилуют, что ли!

– У них приказ: всех казаков от шести лет и до самых ветхих годов – рубить.

– Зашшучут нас на энтой стороне… Ну, что тогда?

– Вот мяса нашатают!..

Около раскрашенной тавричанской брички ораторствует статный седобровый старик, по виду и властным замашкам – хуторской атаман, не один год носивший атаманскую насеку с медным надвершием:

– …спрашиваю: «Стало быть, миру погибать надо на берегу? Когда же мы сумеемся со своими гуньями на энту сторону перекинуться? Ить нас же вырубят красные на кореню!» А ихнее благородие говорит мне: «Не сумлевайся, папаша! До сих пор будем позиции занимать и отстаивать, покеда весь народ переедет. Костьми ляжем, а жен-детей-стариков в трату не дадим!»

Седобрового атамана окружают старики и бабы. Они с величайшим вниманием выслушивают его речь, потом поднимается общий суматошный крик:

– А почему батарея смоталась?

– За малым людей не потоптали, скакали на переправу!..

– И конница пришла…

– Григорий Мелехов, гутарили, фронт бросил.

– Что это за порядки! Жителев побросали, а сами?..

– А войска тяпают передом!..

– Кто нас будет оборонять?

– Кавалерия вон вплынь пошла!..

– Всякому своя рубаха…

– То-то и оно!

– Кругом предали нас!

– Гибель подходит, вот что!

– Высылать надо к красным стариков с хлебом-солью. Может, смилуются, не будут казнить.

На въезде в проулок, около большого кирпичного здания больницы, появляется конник. Винтовка висит у него на передней седельной луке, сбоку покачивается выкрашенное в зеленое древко пики.

– Да это мой Микишка! – обрадованно вскрикивает распокрытая пожилая баба.

Она бежит к всаднику, перепрыгивая через дышла, протискиваясь между возками и лошадьми. Верхового хватают за стремена, останавливают. Он поднимает над головой серый пакет с сургучной печатью, кричит:

– С донесением в главный штаб! Пропустите!

– Микишенька! Сынок! – взволнованно кричит пожилая баба. Растрепанные черные с проседью космы волос ее падают на сияющее лицо. Она с дрожащей улыбкой всем телом прижимается к стремени, к потному лошадиному боку, спрашивает:

– На нашем хуторе был?

– Был. Зараз в нем красные…

– Курень наш?..

– Курень целый, а Федотов сожгли. Наш сарай было занялся, но они сами затушили. Фетиска оттель прибегла, рассказывала, что старшой у красных сказал: «Чтоб ни одна бедняцкая хата не сгорела, а буржуев жгите».

– Ну слава те господи! Спаси их Христос! – крестится баба.

Суровый старик негодующе говорит:

– А ты чего же, милушка моя! Суседа спалили – так это «слава те господи»?

– Черт его не взял! – горячо и быстро лопочет баба. – Он себе ишо выстроит, а я за какую петлю строилась бы, ежли б сожгли! У Федота – кубышка золота зарытая, и у меня… весь век по чужим людям, у нужды на поводу!

– Пустите, маманя! Мне с пакетом надо поспешать, – просит всадник, наклоняясь с седла.

Мать идет рядом с лошадью, на ходу целует черную от загара руку сына, бежит к своей повозке, а всадник юношеским тенорком кричит:

– Сторонись! С пакетом к командующему! Сторонись!

Лошадь его горячится, вертит задом, выплясывает. Люди неохотно расступаются, всадник едет с кажущейся медлительностью, но вскоре исчезает за повозками, за спинами быков и лошадей, и только пика колышется над многолюдной толпой, приближаясь к Дону.