После выстрела дед Гришака упал навзничь, внятно сказал:

– Яко… не своею си благодатию… но волею Бога нашего приидох… Господи, прими раба твоего… с миром… – И захрипел, под белыми усами его высочилась кровица.

– Примет! Давно бы тебя, черта старого, надо туда спровадить!

Мишка брезгливо обошел протянувшегося возле сходцев старика, взбежал на крыльцо.

Сухие стружки, занесенные в сени ветром, вспыхнули розоватым пламенем, дощатая переборка, отделявшая кладовую от сеней, загорелась быстро. Дым поднялся до потолка и – схваченный сквозняком – хлынул в комнаты.

Кошевой вышел, и, пока зажег сарай и амбар, огонь в курене уже выбился наружу, с шорохом ненасытно лизал сосновые наличники окон, рукасто тянулся к крыше…

До сумерек Мишка спал в соседней леваде, под тенью оплетенных диким хмелем терновых кустов. Тут же, лениво срывая сочные стебли аржанца, пасся его расседланный и стреноженный конь. На вечер конь, одолеваемый жаждой, заржал, разбудил хозяина.

Мишка встал, увязал в торока шинель, напоил коня тут же в леваде колодезной водой, а потом оседлал, выехал на проулок.

На выгоревшем коршуновском подворье еще дымились черные, обугленные сохи, расползался горчайший дымок. От просторного куреня остались лишь высокий каменный фундамент да полуразвалившаяся печь, поднявшая к небу закопченную трубу.

Кошевой направился прямо к мелеховскому базу.

Ильинична под сараем насыпала в завеску поджожки, когда Мишка, не слезая с седла, открыл калитку, въехал на баз.

– Здравствуйте, тетенька! – ласково приветствовал он старуху.

А та, перепугавшись, и слова не молвила в ответ, опустила руки, из завески посыпались щепки…

– Здорово живете, тетенька!

– Слава… слава богу, – нерешительно ответила Ильинична.

– Живая-здоровая?

– Живая, а уж про здоровье не спрашивай.

– Где же ваши казаки?

Мишка спешился, подошел к сараю.

– За Доном…

– Кадетов дожидаются?

– Мое дело бабье… Я в этих делах не знаю…

– А Евдокея Пантелевна дома?

– И она за Доном.

– Понесла их туда нелегкая! – Голос Мишки дрогнул, окреп в злобе. – Я вам, тетенька, так скажу: Григорий, ваш сынок, – самый лютый для Советской власти оказался враг. Перейдем мы на энту сторону – и ему первому шворку на шею наденем. А Пантелей Прокофич занапрасну убег. Старый и хромой человек, ему бы вся статья дома сидеть…

– Смерти дожидаться? – сурово спросила Ильинична и опять стала собирать в завеску щепки.

– Ну, до смерти ему далеко. Плетюганов бы, может, заработал трошки, а убивать его бы не стали. Но я, конечно, не затем к вам заехал. – Мишка поправил на груди часовую цепку, потупился. – Я затем заехал, чтобы проведать Евдокею Пантелевну. Жалко мне страшно, что она тоже в отступе, но и вам, тетенька, как вы ее родная мамаша, скажу. А скажу я так: я об ней давно страдаю, но зараз нам дюже некогда по девкам страдать, мы воюем с контрой и побиваем ее беспощадно. А как только вовзят прикончим ее, установится мирная Советская власть по всему свету, тогда я, тетенька, буду к вам сватов засылать за вашу Евдокею.

– Не время об этом гутарить!

– Нет, время! – Мишка нахмурился, упрямая складка легла у него промеж бровей. – Свататься не время, а гутарить об этом можно. И мне другую времю для этого не выбирать. Нынче я тут, а завтра меня, может, за Донец пошлют. Поэтому я вам делаю упреждению: Евдокею дуриком ни за кого не отдавайте, а то вам плохо будет. Уж ежли из моей части прийдет письмо, что я убитый, – тогда просватывайте, а зараз нельзя, потому что промеж нас с ней – любовь. Гостинцу я ей не привез, негде его взять, гостинца-то, а ежели вам что из буржуйского, купецкого имения надо, – говорите: зараз пойду и приволоку.

– Упаси бог! Сроду чужим не пользовались!

– Ну это как хотите. Поклон от меня низкий передайте Евдокеи Пантелевне, ежели вы вперед меня ее увидите, а затем прощевайте и, пожалуйста, тетенька, не забудьте моих слов.

Ильинична, не отвечая, пошла в хату, а Мишка сел на коня, поехал к хуторскому плацу.

На ночь в хутор сошли с горы красноармейцы. Оживленные голоса их звучали по проулкам. Трое, направлявшиеся с ручным пулеметом в заставу к Дону, опросили Мишку, проверили документы. Против хатенки Семена Чугуна встретил еще четырех. Двое из них везли на фурманке овес, а двое – вместе с чахоточной жененкой Чугуна – несли ножную машину и мешок с мукой.

Чугуниха узнала Мишку, поздоровалась.

– Чего это ты тянешь, тетка? – поинтересовался Мишка.

– А это мы женщину бедняцкого класса на хозяйство ставим: несем ей буржуйскую машину и муку, – бойкой скороговоркой ответил один из красноармейцев.

Мишка зажег подряд семь домов, принадлежавших отступившим за Донец купцам Мохову и Атепину-Цаце, попу Виссариону, благочинному отцу Панкратию и еще трем зажиточным казакам, и только тогда тронулся из хутора.

Выехал на бугор, повернул коня. Внизу, в Татарском, на фоне аспидно-черного неба искристым лисьим хвостом распушилось рыжее пламя. Огонь то вздымался так, что отблески его мережили текучую быстринку Дона, то ниспадал, клонился на запад, с жадностью пожирая строения.