– Я тебе не Деникин, и ты меня об этом не спрашивай, куда нас загонют, – недовольно отвечал Григорий.

– Я потому спрашиваю, что поимел такой слух, будто на речке Кубани сызнова начнут обороняться, а к весне тронутся восвоясы.

– Кто это будет обороняться? – усмехнулся Григорий.

– Ну, казаки и кадеты, окромя кто же?

– Дурацкие речи ведешь! Повылазило тебе, не видишь, что кругом делается? Все норовят поскорее удрать, кто же обороняться-то будет?

– Ох, парень, я сам вижу, что дело наше – табак, а все как-то не верится… – вздохнул Прохор, – Ну а на случай, ежели прийдется в чужие земли плыть или раком полозть, ты – как? Тронешься?

– А ты?

– Мое дело такое: куда ты – туда и я. Не оставаться же мне одному, ежели народ поедет.

– Вот и я так думаю. Раз уж попали мы на овечье положение, значит надо за баранами держаться…

– Они, бараны-то, иной раз черт-те куда сдуру прут… Нет, ты эти побаски брось! Ты дело говори!

– Отвяжись, пожалуйста! Там видно будет. Чего мы с тобой раньше времени ворожить будем!

– Ну и аминь! Больше пытать у тебя ничего не буду, – согласился Прохор.

Но на другой день, когда пошли убирать лошадей, снова вернулся к прежнему разговору.

– Про зеленых ты слыхал? – осторожно спросил он, делая вид, будто рассматривает держак вил-тройчаток.

– Слыхал. Дальше что?

– Это ишо какие такие зеленые проявились? Они за кого?

– За красных.

– А с чего ж они зелеными кличутся?

– Чума их знает, в лесах хоронются, должно, от этого и кличка.

– Может, и нам с тобой позеленеть? – после долгого раздумья несмело предложил Прохор.

– Что-то охоты нету.

– А окромя зеленых, нету никаких таких, чтобы к дому поскорей прибиться? Мне-то один черт – зеленые, или синие, или какие-нибудь там яично-желтые, я в любой цвет с дорогой душой окунусь, лишь бы этот народ против войны был и по домам служивых спущал…

– Потерпи, может – и такие проявются, – посоветовал Григорий.

В конце января, в туманный ростепельный полдень, Григорий и Прохор приехали в слободу Белую Глину. Тысяч пятнадцать беженцев сбилось в слободе, из них добрая половина – больных сыпняком. По улицам в поисках квартир и корма лошадям ходили казаки в куцых английских шинелях, в полушубках, в бешметах, разъезжали всадники и подводы. Десятки истощенных лошадей стояли во дворах возле яслей, уныло пережевывая солому; на улицах, в переулках виднелись брошенные сани, обозные брички, зарядные ящики. Проезжая по одной из улиц, Прохор всмотрелся в привязанного к забору высокого гнедого коня, сказал:

– А ить это кума Андрюшки конь! Стал быть, наши хуторные тут, – и проворно соскочил с саней, пошел в дом узнать.

Через несколько минут из дома, накинув внапашку шинель, вышел Андрей Топольсков – кум и сосед Прохора. Сопровождаемый Прохором, он степенно подошел к саням, протянул Григорию черную, провонявшую лошадиным потом руку.

– С хуторским обозом едешь? – спросил Григорий.

– Вместе нужду трепаем.

– Ну, как ехали?

– Езда известная… После каждой ночевки людей и лошадей оставляем…

– Старик-то мой живой-здоровый?

Глядя куда-то мимо Григория, Топольсков вздохнул:

– Плохо, Григорий Пантелевич, плохие дела… Поминай отца, вчера на вечер отдал богу душу, скончался…

– Похоронили? – бледнея, спросил Григорий.

– Не могу сказать, нынче не был там. Поедем, я укажу квартеру… Держи, кум, направо, четвертый дом с правой руки от угла.

Подъехав к просторному, крытому жестью дому, Прохор остановил лошадей возле забора, но Топольсков посоветовал заехать во двор.

– Тут тоже тесновато, человек двадцать народу, но как-нибудь поместитесь, – сказал он и соскочил с саней, чтобы открыть ворота.

Григорий первый вошел в жарко натопленную комнату. На полу вповалку лежали и сидели знакомые хуторяне. Кое-кто чинил обувь и упряжь, трое, в числе их старик Бесхлебнов, в супряге с которым ехал Пантелей Прокофьевич, ели за столом похлебку. Казаки при виде Григория встали, хором ответили на короткое приветствие.

– Где же отец? – спросил Григорий, снимая папаху, оглядывая комнату.

– Беда у нас… Пантелей Прокофич уж упокойник, – тихо ответил Бесхлебнов и, вытерев рукавом чекменя рот, положил ложку, перекрестился. – Вчера на ночь преставился, царство ему небесное.

– Знаю. Похоронили?

– Нет ишо. Мы его нынче собирались похоронить, а зараз он вот тут, вынесли его в холодную горницу. Пройди сюда. – Бесхлебнов открыл дверь в соседнюю комнату, словно извиняясь, сказал: – С мертвым ночевать в одной комнатухе не схотели казаки, дух чижелый, да тут ему и лучше… Тут не топят хозяева.