Маршевая сотня шла, огибая сад, в имение, где расположился полк. Вел ее есаул, пожилой и плотный, со свежевыбритой головой, с деревянно твердыми загибами властного бритого рта.

«Хрипатый, должно, и злой», – подумал Григорий, улыбаясь брату и оглядывая мельком крепко подогнанную фигуру есаула, горбоносого коня под ним, калмыцкой, видно, породы.

– Сотня! – звякнул есаул чистым насталенным голосом. – Взводными колоннами, левое плечо вперед, марш!

– Здорово, братуха! – крикнул Григорий, улыбаясь Петру, радостно волнуясь.

– Слава богу. К вам вот. Ну как?

– Ничего.

– Живой?

– Покуда.

– Поклон от наших.

– Как там они?

– Здравствуют.

Петро, опираясь ладонью о круп плотного бледно-рыжей масти коня, всем корпусом поворачивался назад, скользил улыбчивыми глазами по Григорию, отъезжал дальше – его заслоняли пропыленные спины других, знакомых и незнакомых.

– Здорово, Мелехов! Поклон от хутора.

– И ты к нам? – скалился Григорий, узнав Мишку Кошевого по золотой глыбе чуба.

– К вам. Мы как куры на просо.

– Наклюешься! Скорей тебе наклюют.

– Но-но!

От плотины в одной рубахе чикилял на одной ноге Егорка Жарков. Он кособочился, – растопыривая, рогатил шаровары: норовил попасть ногой в болтающуюся штанину.

– Здорово, станишники!

– Тю-у-у! Да ить это Жарков Егорка.

– Эй, ты, жеребец, аль стреножили?

– Как мать там?

– Живая.

– Поклон шлет, а гостинцу не взял – так чижало.

Егорка с необычно серьезным лицом выслушал ответ и сел голым задом на траву, скрывая расстроенное лицо, не попадая дрожащей ногой в штанину.

За крашенной в голубое оградой стояли полураздетые казаки; с той стороны по дороге, засаженной каштанами, стекала во двор сотня – пополнение с Дона.

– Станица, здорово!

– Да, никак, ты, сват Александр?

– Он самый.

– Андреян! Андреян! Чертило вислоухий, не угадаешь?

– Поклон от жены, эй, служба!

– Спаси Христос.

– А где тут Борис Белов?

– В какой сотне был?

– В четвертой, никак.

– А откель он сам?

– С Затона Вешенской станицы.

– На что он тебе сдался? – ввязывается в летучий разговор третий.

– Стал быть, нужен. Письмо везу.

– Его, брат, надысь под Райбродами убили.

– Да ну?..

– Ей-бо! На моих глазах. Под левую сиську пуля вдарила.

– Кто тут из вас с Черной речки?

– Нету, проезжай.

Сотня вобрала хвост и строем стала посредине двора. Плотина загустела вернувшимися к купанью казаками.

Немного погодя подошли только что приехавшие из маршевой сотни. Григорий присел рядом с братом. Глина на плотине тяжко пахла сырью. По краю зеленой травой зацветала густая вода. Григорий бил в рубцах и складках рубахи вшей, рассказывал:

– Я, Петро, уморился душой. Я зараз будто недобитый какой… Будто под мельничными жерновами побывал, перемяли они меня и выплюнули. – Голос у него жалующийся, надтреснутый, и борозда (ее только что, с чувством внутреннего страха, заметил Петро) темнела, стекая наискось через лоб, незнакомая, пугающая какой-то переменой, отчужденностью.

– Как оно? – спросил Петро, стягивая рубаху, обнажая белое тело с ровно надрезанной полосой загара на шее.

– А вот видишь как, – заторопился Григорий, и голос окреп в злобе, – людей стравили, и не попадайся! Хуже бирюков стал народ. Злоба кругом. Мне зараз думается: ежли человека мне укусить – он бешеный сделается.

– Тебе-то приходилось… убивать?

– Приходилось!.. – почти крикнул Григорий и скомкал и кинул под ноги рубаху. Потом долго мял пальцами горло, словно пропихивал застрявшее слово, смотрел в сторону.

– Говори, – приказал Петро, избегая и боясь встретиться с братом глазами.

– Меня совесть убивает. Я под Лешнювом заколол одного пикой. Сгоряча… Иначе нельзя было… А зачем я энтого срубил?

– Ну?

– Вот и ну, срубил зря человека и хвораю через него, гада, душой. По ночам снится, сволочь. Аль я виноват?

– Ты не обмялся ишо. Погоди, оно придет в чоку.

– Ваша сотня – маршевая? – спросил Григорий.

– Зачем? Нет, мы в Двадцать седьмом полку.

– А я думал – нам подмога.

– Нашу сотню к какой-то пехотной дивизии пристегивают, это мы ее догоняем, а с нами маршевая шла, молодых к вам пригнали.

– Так. Ну, давай искупаемся.

Григорий, торопясь, снял шаровары, отошел на гребень плотины, коричневый, сутуло-стройный, на взгляд Петра постаревший за время разлуки. Вытягивая руки, он головой вниз кинулся в воду; тяжелая зелень волны сомкнулась над ним и разошлась плесом. Он плыл к группе гоготавших посередине казаков, ласково шлепая ладонями по воде, лениво двигая плечами.