Шрифт:
Разумеется, теперь ясно, что был кустарный дилетантизм, Kinder - Spiel, покушение с негодными средствами ... как и вся одесская "отрядомания", впрочем. Однако, нельзя не сказать, что это обычный путь человеческой мысли: когда теряют надежду спасти целое, пытаются начинать с атомов...
Мой "атом" формировался почти исключительно из учащейся молодежи. Денег мы пока не получали, - содержали отряд всяческими ухищрениями, "утверждение" самого отряда бесконечно тормозилось в разных штабах. И то и другое было получено накануне занятия Одессы большевиками.
Я вошел в гимнастический зал.
– Смирно! Равнение налево! Господа офицеры!
Это командовал полковник А., "назначенный" начальником отряда.
Кем он назначен? Пока никем. Мною. А я кто такой?
Да, вот тут-то и начинается "часть неофициальная". Передо мной, вытянувшись, как полагается, замерла горсточка. Мой "атом". Это были почти сплошь гимназисты. Им нелепо было сказать "здорово ребята, молодцы, орлы" или что-нибудь подобное. Я сказал им:
– Здравствуйте, господа.
– Здравия желаем ...
И смешались. Одни сказали: "господин подпоручик", другие: "господин полковник", третьи: "ваше превосходительство" ...
Так и должно было быть. Кто же я был в самом деле?
Если бы они были искренни, они бы ответили:
– Здравия желаем, господин редактор "Киевлянина".
Но этого, конечно, нельзя ответить. Почему? Да потому, что "редакторы" не формируют отрядов. По крайней мере, там, где все обстоит благополучно. И если произошел такой случай, что не только редактор, но и митрополит делаются "начальниками отрядов", то, значит, все пошло шиворот навыворот...
Так оно, конечно, и было.
Но le vin est tire, il faut le boire.
Исход
Дело становилось окончательно ясным: Одессу сдадут. Я, кстати, заболел и, лежа в постели, подписывал бесконечное количество "удостоверений" на английские пароходы. На этих удостоверениях английские власти ставили визу, и это служило пропуском на пароход. Но приходилось выдерживать характер. Добивались удостоверений и те, кому, по моим понятиям, надо было бы сесть па пароходы "последними", т. е. совсем не садиться, ибо на всех места хватить не могло...
Итак, все строилось на "драп". В ушах у меня все время звучала фраза из модернизированного романса, которая стала с некоторого времени канонической.
Das war ein Drap . . .
Впрочем, это, вероятно, было потому, что у меня начинался легкий жар.
В городе шла эвакуационная лихорадка.
Ко мне постоянно забегали разные люди со всякими сенсациями. Большевики там, большевики здесь ... Такой-то генерал уже сел на пароход. Такой-то штаб укладывается и такая-то дама сунула им столько-то чемоданов со столькими-то платьями.
Генерал Шиллинг еще был на берегу. Он будто бы сердится, когда ему говорят об эвакуации, и обещает еще держаться десять дней, но, между прочим, уложено все до последнего ящика.
Итак, я подписывал удостоверения. Для моего развлечения, очевидно, прибежал кто-то "в паническом" и сообщил, что "атаман" Струк сегодня ночью собирается меня арестовать. Это был, конечно, вздор, но на всякий случай я написал Струку письмо, в котором я предупреждал его, что к нему, вероятно, прибегут сообщить, что я собираюсь его убить, так чтобы он не пугался. Однако, я чувствовал, по некоторым другим признакам, что нечто украинообразное выскочит в последнюю минуту. Среди "кофейного" офицерства внезапно наступило успокоение: они вдруг возложили все свои надежды на какого-то генерала Сокиро-Яхонтова, выплывавшего "из-за острова на стрежень".
Это было совсем нелепо, но....
Впрочем, об этом дальше.
С каждым часом атмосфера уплотнялась. Положительно всем, кто хотел попасть на пароходы, надо было укладываться.
Самая грустная вещь в этих эвакуациях это, кажется, та минута, когда приходится решать, что спасти из... "архивов".
В Киеве мне пришлось сжечь интереснейшие вещи. Но многое я вывез. Для чего? Для того, чтобы утопить в одесской воде то, что не сжег в киевском огне.
В общем, от всего, что было написано или записано в течение всей жизни, не осталось ни строчки...
24 января, вечером, я решил, что довольно болеть. Ясно было, что каждую минуту можно было ожидать "перемены обстановки".
Надо было переходить на "военное положение", т. е. идти в "отряд".
Я оделся. Мы вышли. На улицах было "соответственно". Обозы, часть артиллерии - вошли в город. Напротив моей квартиры происходила какая-то каша из англичан и "Союза Возрождения". На Екатерининской площади вырастали горы чемоданов и ящиков, среди которых сновали автомобили. На Дерибасовской был кой-какой свет. Сновали люди. В полутемноте была жуть, но город еще жил. Вдруг неожиданно и тяжело по улицам прошелся звук очень большого орудия, очевидно с английского дредноута. Это должно было обозначать, что большевики заняли такой-то "квадрат", доступный обстрелу с моря. И сразу все изменилось. Все огни потухли. Толпа, куда-то смылась, и только мальчишка на углу, который перед этим продавал папиросы за сто рублей коробка, стал требовать триста.