— Посмотрю, сможет ли она выйти. Боюсь, что она сейчас в операционной.

Ему пришлось ждать минут десять, курить он не осмелился. Девушка вернулась в сопровождении медсестры, довольно высокого роста, со спокойным и ясным лицом.

— Это вы хотели со мной говорить?

Чистая и светлая больничная обстановка, белый халат и шапочка разительно контрастировали с баром на набережной Вальми.

— Я комиссар Мегрэ из уголовной полиции. Люсетта Калас удивленно, но не испуганно, смотрела на него, ничего не понимая.

— Вы именно меня хотели видеть?

— Ведь это ваши родители живут на набережной Вальми?

Комиссар заметил, что в глазах ее на мгновение появился холодный блеск:

— Да. Но я…

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

— Сейчас я буду нужна профессору. Он делает обход больных и…

— Я отниму у вас всего несколько минут.

Она подумала, огляделась и указала на приоткрытую дверь:

— Можно зайти сюда.

В комнате было два стула, складная кровать и какие-то неизвестные Мегрэ инструменты, очевидно, хирургические.

— Давно ли вы виделись с родителями?

Он отметил, что она чуть дрогнула при слове «родители».

— Я стараюсь бывать там как можно реже.

— Почему?

— Вы их видели?

— Я видел вашу мать.

Она ничего не добавила, видимо, считая объяснения излишними.

— Вы на них сердиты?

— Разве я могу сердиться на них за то, что они произвели меня на свет?

— Вы не были там в прошлую пятницу?

— В этот день меня не было в Париже. Это мой выходной, и я ездила с друзьями за город.

— Значит, вы не знаете, что ваш отец уехал?

— Почему бы вам не объяснить мне с самого начала причину? Вы спрашиваете меня о людях, которые официально считаются моими родителями, но они уже давно чужие для меня. А в чем, собственно, дело? С ними что-нибудь случилось?

Она закурила сигарету, заметив:

— Здесь можно курить. По крайней мере сейчас.

Но комиссар не воспользовался приглашением.

— А если бы что-нибудь случилось с одним из них? Вы удивились бы?

Она посмотрела ему в глаза и отрезала:

— Нет.

— Что же, например, могло бы случиться?

— Что Калас забил до смерти мою мать. Она сказала не «отец», а «Калас».

— Он часто ее бьет?

— Не знаю, как теперь. Раньше — почти каждый день.

— И ваша мать молчала?

— Она только опускала голову под ударами. Я спрашивала себя: может, ей это нравится?

— Что еще могло бы произойти?

— Что она решится подлить ему яду в суп.

— Она его ненавидит?

— Я знаю только, что вот уже двадцать четыре года она живет с ним и не пытается от него уйти.

— Она несчастна, по-вашему?

— Видите ли, господин комиссар, я стараюсь вообще об этом не думать. Ребенком я мечтала только об одном — уйти оттуда. И как только смогла это сделать, ушла.

— Вам было пятнадцать лет, я знаю.

— Кто вам об этом сказал?

— Ваша мать.

— Значит, она жива.

Она подумала и подняла голову:

— Тогда он?

— Что вы хотите сказать?

— Она его отравила?

— Вряд ли. У нас даже нет точных данных, что с ним произошло несчастье. Ваша мать говорит, что он уехал в пятницу, после полудня, в окрестности Пуатье, где обычно закупает белое вино.

— Верно. Эти поездки были еще при мне.

— Так вот, из канала Сен-Мартен вытащили мертвое тело. Возможно, это он.

— Никто его не опознал?

— Пока никто. Опознать его трудно, потому что мы не нашли голову.

Люсетта даже не вздрогнула при этих словах — возможно, потому, что работала в больнице.

— Что с ним могло произойти, по-вашему? — спросила она.

— Не знаю. Ищу. К жизни вашей матери имеют отношение некоторые мужчины. Извините, что говорю вам об этом.

— Уж не думаете ли вы, что для меня это новость?

— Не был ли ваш отец когда-то, мальчиком или подростком, ранен зарядом охотничьей дроби в живот? На лице ее появилось удивление:

— Я никогда об этом не слыхала.

— И, конечно, никогда не видели шрамов?

— Если они на животе… — она чуть улыбнулась.

— Когда вы последний раз были на набережной Вальми?

— Подождите… Должно быть, с месяц назад.

— Калас был там?

— Я всегда старалась приходить, когда его нет дома.

— После обеда?

— Да. В это время он обычно играет на бильярде где-то в районе Восточного вокзала.