Он был отпрыском самой старинной семьи в округе, и городской парк, в который со временем превратился ее сад, до сих пор называли парком Кэнкеннена. Он жил один под присмотром почтенной экономки, знавшей его еще мальчиком; дом его, насчитывавший самое меньшее дюжину комнат, был набит старинными вещами и совершенно запущен — Боб не давал себе труда привести его в порядок.

Трезвым Кэнкеннена видели редко. Пить он начинал с самого утра — еще лежа в постели, он, по его выражению, «прополаскивался». Употреблял Боб исключительно коньяк, притом определенной марки, которую благодаря ему можно было найти во всех барах округа. В иных ее даже называли «Кэнкеннен».

По профессии адвокат, практики он фактически не имел; одно время занялся политикой, был избран мэром, но скоро это ему опротивело, и он подал в отставку.

Высокий, дородный, с лицом, заросшим густой рыжей, коротко подстриженной бородой, он сильно смахивал на кабана. Ворча, кашляя, отхаркиваясь, рассказывал пронзительным голосом чудовищные вещи и обожал шокировать пуританскую часть населения, к которой принадлежала его родня.

— …Целых две? И у малышки тоже младенец? Ну и хват же этот твой Юго. Наши светские старухи изойдут слюной, как улитка слизью!

На этот крючок и подцепил его Чарли, хорошо изучивший Боба. Теперь все зависело от того, не переберет ли он вечером коньяку, что за погода будет утром в понедельник и какая книга окажется у него под рукой перед отходом ко сну.

Он ведь и на зимнюю спячку залегал для того, чтобы ему не мешали читать. Получал каталоги от всех бостонских издательств, считавших его своим лучшим клиентом, выписывал книги из Европы, и они валялись по всему дому на мебели и на полу: старой экономке запрещалось к ним прикасаться.

— Я жертва человеческого разума! — комически вздыхал он иногда.

В понедельник в семь утра Майка доставили из городского участка в тюрьму при окружном суде, заставили принять душ и переодели в арестантскую куртку и штаны из выцветшей коричневой ткани с аббревиатурой округа и номером.

В половине десятого два охранника надели на Юго наручники и в таком виде препроводили его в помещение мирового суда, где уже дожидалось человек десять задержанных за превышение скорости или вождение в нетрезвом состоянии.

Зал с выбеленными стенами, звездным флагом [17] и отполированными временем скамьями чем-то напоминал школьный класс. Один глаз у Майка полностью заплыл, губы распухли. Увидев Чарли в обществе верзилы, исполненного, казалось, самых кровожадных намерений, Юго отвернулся; еще больше он растерялся, когда Чарли подсел к нему.

— Слушай внимательно, Майк: это очень важно. Когда спросят, есть ли у тебя адвокат, отвечай, что выбрал Боба Кэнкеннена. Впрочем, он сам все за тебя скажет.

Я с ним и пришел.

Юго сделал протестующий жест, он, без сомнения, дорого бы дал, чтобы никто, а уж Чарли — подавно, не видел его в таком плачевном состоянии.

— Насчет расходов не волнуйся. Кэнкеннен богат и денег с тебя не возьмет. Это друг. А теперь запоминай, что я скажу. Что бы ни делал этот человек — все тебе на пользу, ясно? Ты не знаешь законов, а он знает. Ты ведь не хочешь, чтобы Елицу держали в исправительном доме, пока ей не стукнет двадцать один, а твоего малыша сдали в приют?

Майк ничего толком не понимал, да и не пытался понять: его слишком пугали люди, сновавшие мимо него, а главное — маленькая приоткрытая дверь с надписью:

«Вход воспрещен».

— Ну ладно. Ни о чем не беспокойся. Только не мешай Бобу, и все будет хорошо.

Чарли опасался, как бы в суд не пожаловал Джастин; Юго, наверное, тоже ждал его, но он не появился. Судья сел на свое место, и все совершилось очень быстро. Судья торопливо прочел несколько невразумительных фраз, посмотрел на Майка, но увидел, что к столу приближается Кэнкеннен в шубе, держа в руке шапку, и перевел взгляд на адвоката.

— Я беру на себя защиту и прошу перенести разбирательство на январь, — заявил Боб и вполголоса бросил судье, своему дальнему родственнику:

— Я шокирую тебя. Дик?

Тот полистал записную книжку.

— Девятнадцатого января?

— Годится.

— Надеюсь, об освобождении под залог не ходатайствуете?

Кэнкеннен покачал головой, и все кончилось. Майк, с которого сняли наручники, поставил крест на какой-то бумаге и вернулся в тюрьму, расположенную в конце коридора и отделенную от окружного суда решеткой.