В газетах писали также, что в начале своей деятельности Эжен Малу посещал круги анархистов, сначала в Марселе, потом в Лионе и, наконец, в Париже.

В Лионе он, по-видимому, женился на матери Эдгара, фабричной работнице, как говорили в доме. На проститутке, как намекали газеты.

А сын Малу, внук Малова или Маловского, ничего об этом не знал.

И вот теперь его отец умер, пустив себе пулю в лоб, все разошлись в разные стороны. Каждый занялся чем хотел. Эдгар отбирал рубашки и кальсоны, которые могли еще послужить. Разбирал он также и обувь — у него, как у Эжена Малу, был маленький размер ноги. Что же касается деловых ценностей, в частности участков в Малувиле, то накануне нотариус посоветовал им в эти дела не вмешиваться. Ими занимались предприниматели, и при ликвидации остались бы большие долги.

— Даже если бы можно было что-то получить в наследство, лучше от этого отказаться из-за возможных неожиданностей.

— А все-таки, будем мы есть или нет? Наконец решились. Стали искать пальто, шляпы. Женщины смотрелись в зеркало.

— Не забыть бы ключ.

Впервые за долгое время дом остался пустым, совершенно пустым.

— Куда мы пойдем?

— Хорошо бы найти спокойный ресторан.

— Чтобы все подумали, что мы прячемся?

— Может быть, Корина и права.

Они остановили свой выбор на ресторане «Вкусный каплун», но попросили посадить их в маленьком зале на втором этаже. Ален подумал, что мог бы сейчас обедать в доме Фукре. Он по-прежнему молчал и продолжал наблюдать за ними, слушать их.

— Ты уже нашел работу? — спросил его двоюродный брат, сидевший по другую сторону стола.

— Нет еще. Найду.

Все равно какую. Он готов был работать кем угодно, даже курьером. Наконец-то он станет таким же, как другие! Ален не протестовал, когда сказали, что он будет жить с сестрой, но сам твердо решил не делать этого. Может быть, поживет у нее несколько дней, если будет необходимо.

Зачем говорить им об этом? Начнутся новые сцены, а его и так от них уже тошнит. Он хорошо всех знал, хорошо знал свою семью. Они кричали, ругали друг друга, отдавали слугам противоречивые приказания, а потом в конце концов каждый поступал как хотел.

Пусть уезжают! Только этого он и желал. И он начал считать минуты. Он то и дело поглядывал на маленькие электрические часы, вделанные в стену. Ел он машинально. Его мать тоже была замужем, прежде чем познакомилась с Эженом Малу. Она была женой депутата от Луары, который совсем недавно в течение нескольких месяцев занимал пост министра.

Она бросила его из-за Малу. Однажды, во время одной из обычных ссор матери с дочерью, Корина, которую упрекали за ее поведение, возразила:

— А ты? Если бы тебя не застали на месте преступления, стала бы ты когда-нибудь женой папы?

Неужели это была правда?

Алена поражало сейчас, что до сих пор он жил, не думая обо всем этом, не пытаясь узнать правду. Неужели в семнадцать лет он еще оставался таким ребенком, что существовал, ни о чем не задумываясь?

Сначала он был ребенком, потом учеником коллежа, как другие. Немного более застенчивым, чем другие, и именно потому, что вокруг него происходили такие вещи, которых он не понимал или не хотел понимать.

Некоторые ученики избегали играть с ним. Один из них даже откровенно признался:

— Родители запрещаю! мне играть с тобой.

Однако же он не замкнулся в себе. Он никогда не казался скрытным, как, например, его двоюродный брат. Для него отец был отцом, мать — матерью, сестра — сестрой. Эдгара он не очень любил, но считал скорее слабым, чем злым.

И вдруг, вот уже три дня, у него появилось страстное желание узнать человека, который был его отцом и о котором он никогда не задумывался, пока тот был жив.

Он неясно чувствовал, что в своей семье так и не узнает правды.

Его инстинктивно тянуло к Фукре, ему хотелось расспросить его, узнать от него все эти бесконечные тайны.

Когда обед кончился, Жюль Доримон сделал вид, это вынимает из кармана бумажник, но, как он и ожидал, г-жа Малу запротестовала:

— Нет, Жюль. Позвольте мне. Раз не было церковной службы и мы не нанимали машин, похороны обошлись дешевле, чем я думала. У меня осталось около тридцати тысяч франков. Десять тысяч я оставлю Корине и Алену. Это все, что я могу для них сделать, потому что не хочу быть на вашем иждивении. Я не так молода, как они. В Париже как-нибудь устроюсь.

Странная женщина, думал Ален, который смотрел на нее совсем не так, как смотрят на мать. Он был убежден, что она плутует, что она всегда плутовала. Если Эдгар заговорил о драгоценностях — а он никогда не говорил зря, — следовательно, у него были какие-то основания, а не только подозрения.

У Корины давно уже было подозрение, быть может, потому, что она тоже была женщиной. Больше двух лет назад она как-то сказала матери:

— Это ты брось! Я прекрасно понимаю твою игру. Ты все плачешься, что у тебя ничего нет, а сама откладываешь в копилочку!