Такими же желтыми афишами были обклеены ворота, ставни первого этажа. Распродажа должна была состояться в будущий понедельник. Двери откроют настежь. Начиная с воскресенья толпа будет допущена в дом, чтобы любоваться мебелью, безделушками, картинами, которые собрал Эжен Малу и так ими гордился.

Ален не любил почти ничего из вещей, находившихся в доме, но тем не менее распродажа огорчила его. Он не переставал думать об этом и после обеда. Хороший ли вкус был у его отца? Этого он не мог утверждать. Когда Ален с сестрой были помладше и еще понимали друг друга, они называли все это ужасной безвкусицей.

Их отец любил только два стиля мебели и других предметов: позднее средневековье и стиль ампир, и это придавало дому довольно странный характер.

В большой гостиной, например, он поставил огромный ламин, который приобрел за большие деньги в одном из замков Бурбонне — произведение XV века: серый камень, покрытый сверху донизу скульптурами — смешение персонажей различного роста, рыцари в латах со знаменами, дьяволы, двурогие существа и апокалиптические звери.

Между окнами, на поблекших коврах, стояли сундуки той же эпохи из дерева, до того изъеденного червями, что в руках они превращались в пыль. Там же стояли церковные скамьи, статуи, вывезенные из монастырей и аббатств.

В других комнатах — сплошное красное дерево с бронзой, позолоченными сфинксами, с обивкой, усеянной пчелами [2] , напоминала о пышности Империи, и Ален вспоминал об одной подробности, которой в детстве стыдился, не зная почему: он лежал в колыбели, скопированной с колыбели Римского короля [3] .

Неужели его отец был выскочкой, как бросали Алену в лицо некоторые товарищи по коллежу во время ссор? И почему это слово в их устах имело неприятный смысл?

Разве не достоинством Эжена Малу было то, что он ценой больших усилий этого добился? Разве он был смешон? Даже Жозеф Бург, хотя и доброжелательно, улыбнулся, говоря о его манере одеваться, о слишком нарядных ботинках и слишком светлых костюмах, о его ярких галстуках.

Почему отец тратил столько денег, чтобы собрать эту мебель, эти предметы, которые скорее подошли бы для церкви или музея, чем для частного дома?

Эта мысль смущала его. Ему хотелось поведать кому-нибудь свои сомнения. Он смутно чувствовал, что существуют такие вещи, которых он еще не понимает.

Например, почему люди с бешенством набрасывались на его отца? Если он зарабатывал много денег, если делал это со страстью и пылом, то поступал так не из любви к деньгам, не для того, чтобы накапливать их, как скупец. Ведь он тратил их с таким же пылом, как и добывал, и, получив, сразу же транжирил направо и налево.

Разве так поступают выскочки? Он платил за вещи и за услуги втридорога — это тоже была его мания. Он запросто мог сказать торговцу — да разве он так не говорил при случае? «Это очень дешево. Я даю вам втрое больше».

Из тщеславия? Выходит, Эжен Малу был хвастуном? Он любил называть имена важных персон, которые были его друзьями, повторять, что он на «ты» с каким-то депутатом или министром.

Но разве можно забыть парня, каким он был, молодого человека, продававшего газеты на Канебьер, который, чтобы накопить деньги для поездки в Париж, ходил от двери к двери, предлагая «Индийский чай».

«Я поговорю об этом с Бургом», — решил Ален.

Мог ли Бург объяснить ему тайну, которую представлял собой его отец? А может быть, и сам он не мог полностью понять этого человека, хотя и был его другом?

Закрытая дверь в контору, совсем близко от его стола, раздражала Алена. Это было сильнее его. Он воспринимал это как оскорбление. Ему казалось также, что Альбер Жамине относится к нему не совсем так, как раньше.

А разве Эмиль Жамине, брат Альбера, хоть раз обратился к нему, сказал ему хоть слово? Однако же он часто заходил в контору. Случалось, смотрел карточки в ящиках, ничего не спрашивая у Алена, словно не видя его. Когда он приходил, то просто махал ему рукой.

Сердился ли он на Алена за то, что тот обосновался тут помимо его воли, в некотором роде по протекции его брата?

Он-то как раз и открыл пресловутую дверь. Видимо, в мастерской было холодно, потому что около половины четвертого Эмиль перешел править корректуру в контору. Два или три раза он утирал пот, потом встал, чтобы закрыть дверцу печки, а еще через четверть часа, не выдержав, снова встал и открыл дверь.

Взгляды м-ль Жермены и Алена встретились. Альбер Жамине, сидевший спиной к двери, ничего не заметил. Лампы зажгли уже давно. Снег все еще шел, но хлопья были не такими плотными и превращались на тротуаре в липкую грязь. Это тоже имело значение.